Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Ангелы и Силы

1. Тихая молитва

Ангеле Божий, Хранителю мой,
братик небесный в нелюбе земной!

Наших нежнейше-неслышных бесед
на языках человеческих нет.

Слух ни глагола не выловит. Лишь
духу звучит эта теплая тишь.

Что это: зов? Или весть? Или знак?
Что-то… А сердце оттукнется: — Так!

Братик! Самой неразрывью своей

что-нибудь сделай и мраки отвей.

Вот я, и вот они все потроха
Божьего грешника и батрака.

Что я могу? Только душу — по шву…
Как получился, таким и живу:

крепкий, работал, и, слабый, грешил,
разве что дар не менял на гроши.

Выпрями, ежели можешь, состав.
И в обстоянии не оставь.

2. Евангелист Иоанн

Это Слово снесла орлица
в руки апостола Иоанна,—
а как бы еще ему окрылиться
истово и благовествованно?

Порхнуло, прошелестело по свету;
шепотом даже лучше слышно:
а что, ежели любовь — это
изумление красотою ближних?

Выплывание образа: либо Мариина,
либо лика Учителя — в них,
не оставленных без руля и мерила…
Клёкотно говорит ученик.

3. Архангел Гавриил

Бог победит (в тебе!) —
 глаголет Гавриил —
(или — тебя?). Он сам: пред — это слово.
Он весь — и весть, и суть. И узел сил
узилища телесного, земного.

Начало дел. Зародыш речевой,
летящий титлом
 лечь на чистую страницу.
Из дуновенья дня, из ничего,
глядишь, и Слово само-сотворится.

До ветхости мир исписался весь.
Пора не спать, пророки были правы,
но действовать, спасти,
 отдав себя на месть
само-губителей, спасателей Вараввы.

Collapse )

Памяти друга - "Вода живая". Журнал о православном Петербурге

Памяти друга - "Вода живая". Журнал о православном Петербурге

5 марта отмечается 50-летие со дня смерти Анны Ахматовой (1889–1966). Поэт, переводчик и литературовед Дмитрий Бобышев, в начале 1960-х входивший в ближний круг Ахматовой, .....

Posted by Dmitry Bobyshev on 4 мар 2018, 22:17

from Facebook

О СТИГМАТАХ

«Стигматы» — не для всех. По крайней мере, не для всех сразу. Хотя в принципе они могут быть прочитаны каждым, но только по отдельности от остальных. «Стигматы» трудны, и местами — особенно, когда читаешь с разгону — могут быть непонятны. Но если смысл ускользает, это не значит, что его нет. Он есть, его полно в каждом слове, в каждой букве, а порой даже в знаках препинания. В таких местах, наверное, следует довериться тексту, его движению, его звучанию, — тогда и смысл проясняется, вдруг обнаруживаясь в динамике слов и строф, в их произнесении, а иногда и в графике написания: ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

Современно ли содержание «Стигматов»? Конечно, нет и, конечно, да, ибо вечность происходит разом во все времена, включая и вот эту, теперешнюю секунду, пролетающую сквозь нас. В дальних перспективах она существовала всегда, в веках, прилетев к нам оттуда, а потому — равно — в вечности и сейчас, при нас и на наших глазах распинается Иисус Назорей, Царь Иудейский, как обозначил его римский наместник Понтий Пилат надписью на Кресте.

Странно ли современному человеку задумываться о конечных вопросах? Странно. Так, по крайней мере, казалось мне самому в то время, когда я начал писать эту вещь, начитавшись как европейских, так и русских философов-идеалистов. Кстати, я до сих пор удивляюсь, что находятся люди, отрицающие само существование русской философской мысли. Не буду здесь перечислять великие, дорогие для меня имена, скажу лишь, что именно в их трудах прояснялись не умозрительные, а самые насущные, бытийственные темы: такие, как смысл жизни, назначение человека, Божественный промысел о нас и конечные цели человечества и мироздания… В результате интенсивного чтения и собственных размышлений во мне произошёл, как теперь это называют, информационый взрыв. Не знаю, можно ли это назвать откровением, но многие из упомянутых вопросов озарились новым пониманием, а оно, в свою очередь, потребовало от меня выразить его в словах. И я начал писать стихотворные композиции: сначала «Из глубины» и «Медитации», а затем и «Стигматы», которые были задуманы как предстояние перед Распятием и в идеале (вероятно, недостижимом) стремились стать словесной иконой.

Сам факт такого рода творчества мог показаться для верующих недопустимо дерзким, и я, действительно, имел на эту тему пространную дискуссию в письмах с поэтом Станиславом Красовицким, который отрёкся от своей ранней поэзии, принял сан священника и служил уже не поэтическому слову, а Тому, Которое с большой буквы. Не одобрял он и моих устремлений.

Но мои излюбленные философы пришли на помощь. Если Творец создал человека по своему образу и подобию, значит, Его создание — это тоже творец, сотрудник и подмастерье великого замысла. «Мир не сотворён, но сотворяется», а потому для людей уготовлена уйма творческих дел, и одно из них — это познание. Познание Добра и Зла, познание великой тайны Распятия.

Когда я стал о том размышлять и записывать мысли, слова сами собой стали открывать пути для понимания всё дальше и дальше вглубь. Но ещё более я уверился в праведности этого занятия, когда прочитал проповеди своего соименника XVII века Святителя Димитрия Ростовского. Он писал:

  "Поклоняюсь пречистой, пресвятой и животворящей Твоей ране на десной Твоей руке и молю Тебя, Господа моего: сподоби меня стать одесную Тебя.
    Поклоняюсь пречистой, пресвятой и животворящей Твоей ране на шуей Твоей руке и молю Тебя, Господа моего: избави меня от шуей участи.
    Поклоняюсь пречистой, пресвятой и животворящей Твоей ране на правой Твоей ноге и молю Тебя, Господа моего: настави меня на правый путь покаяния.
   Поклоняюсь пречистой, пресвятой и животворящей Твоей ране на левой ноге и молю Тебя, Господа моего: «От всякаго пути лукава возбрани ногам моим» (Пс. 118:101).
    Поклоняюсь пречистой, пресвятой и животворящей Твоей ране в пречистых ребрах и в прободенном Твоем сердце, откуда истекла кровь и вода на искупление наше, и молю Тебя, Господа моего: сокруши окаменение мое, порази мое жестокое сердце, сотри его страхом Твоим, уязви его любовию Твоею, чтобы Тебя, Господа моего, я возлюбил всем сердцем моим, всею душею, всею мыслию, всей крепостью и всем помышлением моим и чтобы потекли из сокрушенного моего сердца слезные источники, омывающие мою греховную скверну."

Именно так я и построил «Стигматы»: они состоят из пяти частей, по числу ран Христовых. И каждая из них имеет посвящение моим современникам и современницам, которыми я восхищался, и желал, чтобы они разделили моё предстояние перед Распятием.

Эта композиция заключила мою первую книгу стихотворений и поэм, изданную в Париже в 1979 году. С тех пор она нигде не перепечатывалась, но теперь «Стигматы» можно найти на моём сайте: http://dbobyshev.wordpress.com

Русские терцины

РУССКИЕ ТЕРЦИНЫ

0.
Мала терцина. Смысл — наоборот.

Чем он крупнее (и — русей) — тем лучше.
На первой рифме гнешь дугою вход,

впрягая тезу — женское трезвучье.

За нею — ТРОЙКУ отзвуков мужских,
и — с тезой антитеза неразлучна.

Но, чтобы смастерился ёмкий стих,
пора готовить выход, как у Данта.

Есть девять строк. Всё высказано в них.

А на десятой — поворот: КУДА-ТО...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.
«Димитрий! Родину — и там любите!» —
с платформы выкрикнул один дурак.
Ответ зажало дверью при отбытьи.

Какая гвоздеватая дыра

под этаким понятьем разумелась?
— Из коей вышел, в кую на-ура

уложат с побрякушкою за смелость?
Спасибо, нет. Клубок моих обид
снесу на незасиженное место —

распутывать, высвобождать, любить.

2.
Да все — изгнанники, еще с Адама...
Кто Рай покинул, кто изжил Содом
в сознании. А мы так и подавно —

где нам похлебка варится, там — дом.
И все-таки живем и не плошаем,

и думается крепче о родном,

но не одним, как прежде, полушарьем.
Два опыта сомкнулись в полноте.

И, кажется, слова сейчас нашарим

вернейшие, насущнейшие, те...

3.
Во-первых, стыд. Лишь по тому резону,
КАК ОБОБРАЛИ НАС В РОДНОЙ ДЫРЕ!
Вкусноты разные — до горизонта,

черешня и арбузы в январе.

И больше, чем людей — автомобилей,
а воздух чист, что роза на заре.

Приветливые лица... Но — обидно:

ведь и у нас ТАКАЯ ЖЕ страна, —

с землей, с культурой... А живем — как быдло!

Всё — Партия? Да только ли она?

4.
Любезнейший, Вы — помните едва ли,
я — как вчера — столицу над Невой.
Довольство. Государыню на бале,

всю в белом, с бриллиантами рекой.

И государя на борту эсминца
«Сообразительный»... Нет — «Огневой»!

И вдовствующую императрицу...

И всей красы державной — торжество,
какое демократам и не снится, —

не правда ли, почтеннейший?.. — Чяво?!!

5.
«Мы Православье вывезли на Запад,

и Бога чтим ПО РУССКОМ ЯЗЫКЕ».
— Взгляд пулеметчика-белоказака,

и Чаша Евхаристии в руке.

«Мы против батьки-Сталина бороться
ПОЧАЛИ ФАЙНО, с пальцем на курке».

— За батьку-Гитлера твое болотце...

Но кто же — за — культуру и язык? —
«ДВУХБЕДРУМНЫЙ АПАРТАМЕНТ ЗДАЁТЦА».

И — подпись... — Диссиденствуй, Беня Крик.

6.
Девиз: «МЫ НЕ В ИЗГНАНЬИ, МЫ В ПОСЛАНЬИ».
Не всякий сможет. Мережковский смог.

За что и был кем только не ославлен.

Да, мыслями двоился мистагог.
Антихрист у него смыкался где-то

с Самим Христом. Лукавый завиток,

но в том и сущность! И она — задета.
И если что-то миру мы дадим,

так это — церковь Третьего Завета,

которая выгреживалась им.

7.
Поэзия была, как волшебство.
Поэты слыли чем-то вроде солнец,
слепительно влюблялись, кто в кого:

в прекрасных незнакомок, в тьму поклонниц,
в Любашу Менделееву, увы...

При том — глядели в Слово, как в колодец.

Живой водою брызгались, волхвы.

Злом любовались — всласть. И все ж неплохо
посеребрили век. А мы? А вы?

По нам ли будет названа эпоха?

8.
«Ну, что они увидят здесь у нас

из окон интуристовских отелей?»

Да будь на всех единственнейший глаз,

увидели бы, если б захотели.

Но: хорошо — в уродливой толпе —
с добротною одеждою на теле

чужие взгляды привлекать к себе.
Вещать: «Пожалуй, темпами развитья
вы — впереди, но техника слабей...»

«Позвольте сигаретку?..» «Шюр, возьмите!»

9.
Утопли в ораториях, балетах
и юбилеях. Снова юбилей.
Идет страна семидесятилетних

к семидесятилетью. — Да, налей!

Той, что мозги прочистит, нашей горькой, —
уже не лезет никакой елей.

— Так что же мы? Давно скользим под горку,
а с «Похвалою глупости» Эразм

за столько лет не устарел нисколько?

Склероз, бахвальство и маразм, маразм...

10.
— Мы Запад. — Нет, еще какой Восток!
— Смотря с какого края горизонта...
Мы сами по себе — таков итог.

Меж двух сторон распаханная зона
(нет паспорта — и сразу виден след).
И эта жизнь в колхозо-гарнизоне

всех единит и делит: да и нет.

Все — против нас или за нас...
Да полно! — Хвала Создателю, есть Новый Свет,

где можно век прожить, о «нас» не вспомня.

11.
Когда бы Волга в Балтику текла,
тогда предположительно иначе
сложились бы все русские дела.

Наверное, заполонили б наши

Европу. Но и немец бы успел

Россию взять — до Октября, чуть раньше...

А то и — католический удел,
на радость Чаадаеву, навеки...
Тогда бы турок не задарданел.

Да и варяг не закатился в греки.

12.
Всё из-за слов полуторех — «И СЫНА»...
От тех отбавить или нам придать —

и кафолическая — в Духе — сила

в какую изошла бы благодать!
Равновселенски обе главных Церкви;
не можно так: и чтить, и разделять.

Но — в кесаревых целях — мы не цельны,
в небратстве живы, вот и мир — жесток.
И только Крест соединяет в центре

Мгновенье, Вечность, ЗАПАД И ВОСТОК!

13.
Программа «Время»: в Таллине плюс 5
и минус 50 под Верхоянском.

— Как разность эту вместе удержать?

Ведь мы физически на части хряснем.

— Да. Только силой... Прочее — не в счет.
Публично каются Якир и Красин,

а телевизионщик ловит, чёрт,
нарочно, микрофон — на фоне носа.
Смешно? Здесь даже время не течет,

погрязшее в пространстве високосно.

14.
Еще?! Нет, православные, не надо, —
и так уж на полсвета расползлись.

Но щит Олегов на вратах Царьграда

все тешит неотесанную мысль.

Культ силы есть. Но нет былой культуры —
империя при том теряет смысл.

Зато и подданные злы и хмуры:

за всё, про всё — в карманах ни шиша.
И лишь орут, поддавши политуры:

Мы веете сильнее! И — гуляй душа!

15.
Вся жизнь — противоборство с этим танком.
Он прет, а я (казалось мне) храню

ключ — развинтить чудовище! Да так ли?

Как тянет нас на теплую броню!
Мальчишество? А что! Вскочить на панцирь,
и — дать по мировому авеню...

Приятно сознавать, как мы опасны.
И горько говорить: «Я ж говорил!..»
А если не успеешь окопаться —

«Вы — Божий бич!» — приветствовать атилл.

16.
Оставленный средь белобурых пург
гранитоносец, золотые шпицы, —
почти не оскверненный Ленинбург

(Москва-сарай пригодней для столицы)
с тяжелою осадкою бортов
серосуровым крейсером глядится.

Подобны крабам пятна от орлов,

подъяты якоря во тьму и зиму:

«К ПОБЕДНОМУ ОТПЛЫТИЮ ГОТОВ!»

— Куда ж нам плыть? Вестимо, на Цусиму!

17.
Бесстыден, и любезен, и свиреп, —

ни дать, ни взять, как Цезарь у Катулла, —
тяжелой государственности вепрь

в гнезде орла воссел короткотуло.
Ты скажешь: — У Истории в хлеву
свинья согнала курицу со стула...

— Но я-то на земле впервой живу!
Не наблюдал я, как летели перья,
но, кажется, увижу наяву

кровавый жир последней из империй.

18.
Солдаты, кони, девы — все крылаты.
Орлы двуглавы. Всюду буква Ять,
скрещенные мечи, эмблемы, латы...

Поэзии одическая рать...

Конечно, безобразничали в Польше.
И дома — тоже. Но, по правде взять,

сравнительно с теперешним — не больше.
Гаремы заводили? — Так, Ахмет,

и звались христианами... О, Боже:

скорбеть об этом — да. Вернуться — нет.

19.
А что, когда «в минуты роковые»

и вправду призовут? Сказать, что нет,
мол, нездоров, простите, всеблагие?

Почтительнейше возвратить билет?
Да что гадать! Давно уже призвали,
куда вставляют клизму, — так поэт

(не тот, конечно, что стоит в начале)
изволил выразиться, Ваша честь.
Все пьяны. Экономика в развале.

Какое там блаженство! Хлеб-то есть?

20.
Послушал — как помоями умылся:
мать-перемать; совсем уже дошли...
Отец Булгаков знал: в глубинном смысле

здесь — гибель Богородицы-земли.
Она от осквернителей приметно
уходит из-под ног, и — ай люли!

— Все балуешь оральным экскрементом,
а вместо Родины — давно дыра.

И что? — ухватисто да искрометно:

— Так перетак ее, et cetera...

21.
Не потому «Свобода или смерть»,
что, мол, на эшафот идут герои,

а потому, что стыдно разуметь

большой народ в короткоштанной роли.
«Хвали начальство, а не то: бо-бо!»
Молчать, мыча? Доиться по-коровьи?

Выслуживаться: пиль или тубо?

Когда бы камнем, как бы от — вращенья,
не вылететь — то было б не слабo,

а сладко умереть от... отвращенья!

22.
Бывало, едешь, вскинешься от дремы,
на лица глянешь — оторопь берет:

в какие всё же рыла «из дярёвни»

повыродился Муромец-народ!

В картофель человеческий... Породу
давно уже повывели в расход.

Теперь и к генетическому коду

полезли — «бормотухою» травить...

А встретишь личность — так летит к Исходу

в Мордовию. Или в ОВИР — фьюить!

23.
Жилось, признаться, именно что жутко:
размазан был какой-то ровный страх.

И сверх бывало, в виде промежутка,

навалится, и чуешь: дело швах.

И думаешь: вот в Доме на Литейном
твой следователь роется в делах.

Очередной донос подколет с теми,

и папку — между папок, в тот же строй...
А та — полна. Не лезет. Значит, время

брать субчика. — Нет, ворон, я — не твой!

24.
Срок отмотал, судьбу благодаря:
«Я в будущем России поселился!»
— Как? Неужели — снова лагеря...

«Скажу лишь: изолирует солистов,
но хором пользуется дирижер.
Вот: демократы, националисты,

религиозники — влезают в спор.

А власть всегда ролями управляет
наличными — так было до сих пор.

В Мордовии, меж тем, готов парламент...»

25.
«Увижу ли народ освобождённый?..»

— Не Пушкину, так Блоку довелось.
Антихрист ли, Христос краснознамённый

гульнул, и снова в рабство впал колосс.
— Увидим ли его в духовной силе?

Ведь это все, что нам хлебнуть пришлось,

по вкусу лишь КЛЕВЕТНИКАМ РОССИИ.
Кого винить? Не ясно ль дураку:

мы сами проворонили, разини,

какую Родину!.. Россиюшка — куку!

26.
Нет частной собственности — есть продукт,
но трогать не велел хозяин-барин.

А как не взять: другие украдут!

И тянут всё и вся в худом амбаре

(да с гаерством: «да я вас попросю...»):
тотально — толь и тюль, на стройке, в бане,

котам песок, объедки поросю

(«Ну, мыслимо ли жить с одной зарплаты?»),
пока страну не разворуют всю.

Зато покорно-пьяно виноваты.

27.
Туды — «шекснинска стерлядь золотая»,
куда и «щука с голубым пером»...
ПОРТКИ БЫ МЫ ПЕРВЕЕ ЗАЛАТАЛИ!

(Зато, видать, и лезем напролом,

что стыдно отвернуть...) А ведь когда-то,
как нас, кормили Землю мы зерном:

чего-чего, пахали мы богато!

Теперь вопрос: ЧЕМ ДЫРЫ ЗАЛАТАТЬ?
— Смекалкой полупьяного солдата?

И — кто есть русский? — Нищий? Или тать?

28.
Нас — не было. А были чудь, да меря,
да, так сказать, насельники полей,
себя еще никем не разумея.

Но с печки слезли пошукать людей.

— Что за река? — Дунай!.. Сады и пади.
Богато. Хоть садись и володей.

Как бы не так! Себе потерли сзади:

— Мы, стало быть, славяне, примечай...
Отсюда в песнях: садо-виноградье,

а в реках и ручьях: Дунай, Дунай.

29.
Спасибо Геродоту — просветил,
откуда суть пошли слабинки наши.

А вышло так, что из днепровских вил

Зевес русалку взял. Ея появши,

он (в сущности — Перун и Богогром)
ДВУОСТРУЮ СЕКИРУ, ПЛУГ И ЧАШУ

трем сыновьям — дал, золотые, в дом.

И вот с тех пор — мы, их потомки, вечно
СЕЧЕМ ДРУГ ДРУГА; ВКАЛЫВАЕМ; ПЬЕМ,

надсаживаясь под эмблемой вёщей.

30.
Как труд умеет очернить субботу,

так вот и мы — что толку, что сильны?
Злоравенство, небратство, лжесвободу

мы взяли сдуру лозунгом страны.
А как его сменить — не понимаем,
когда и в стаде все разобщены.

И мучится родимая, немая...

И душно, брат, — дышать и не проси,
покудова земля не принимает

Главнопокойника Всея Руси.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

31.
Когда бы я по-прежнему жил там,

сказав «УЖО», как пушкинский Евгений, —
за мной не Медный Всадник по пятам,

а на броневике чугунный гений:
«Та-та-та-та», — татарский злой прищур
плевал бы пулеметною геенной.

И жест — знакомый, даже чересчур:

«Он — там...» Петляю, в горле бьется рвота.
«Молчаньем уничтожу! Запрещу!»

Попал. Вот это — хуже пулемета.

32.
Для тех, кто больше к символам привык,
она медлительною кожей-рожей

не конь и уж никак не броневик.

Россия на коровушку похожей,

что негда так Платонову далась:

не только молоком, но шкурой тоже,

и телом, и теленком поделясь,

к тому и защитит ни за спасибо:
такая уж судьба — такая власть.

— Хозяева! Воздайте кроткой, либо...

33.
«Не дай нам Бог увидеть русский бунт,
бессмысленный и беспощадный». Пушкин.
...Тебя же первого и загребут.

И — по соплям. И — гирькой по макушке.
Звереем пьяными. Зато потом

такие паинькие сим-пам-пушки —

самим не верится, что был погром.
Ярмо пожестче — и порядок вроде...
Сначала справься там, в себе самом:

— А ну, как на духу — готов к свободе?

34.
Легко загадить мальчику мозги:

«Труд. Деньги. Деньги-штрих»... В лесу абстракций
ни сущности порядочной, ни зги.

И кое-как, и как-то по-дурацки,

но раскумекал кое-что простец,

и — поражен: «Мы у Хрущева в рабстве!»

И вот накоплен, выношен протест
(все, что ни хочешь, вытерпит бумага),
сочится, прямо капает подтекст:

«За Родину, за Сталина!» — Бедняга!

35.
Мы — по бесправью — равноправны все.
Но нам и тут намного жальче женщин:
они же — словно белки в колесе...

И как-то удается ведь зажечь им

в крови пожар и в доме ореол.

Воздать бы нашим любушкам, да нечем.

— Но почему: работаешь, как вол,
а ни тебе порядочной зарплаты,

ни отдохнуть, когда к себе пришел?

Поел — и спать. Всё бабы виноваты.

36.
Цыгане нашу душу вы-пе-вали,

она буквально таяла, как снег,

и струнные страданья всех повально

тянули в степь. Алеко. Скрип телег.
И там-то мы в татарстве наторели
и растрепали дух. Но интеллект

точили нам и немцы, и евреи.

И наточили пуще палаша,

хоть правду режь. В куски ее — острее!

Заг-а-дочная русская душа!

37.
Хотели взять всю истину зараз.
Но сыворотка той сырой идеи,
привитая, створаживалась в нас.

«За справедливость» вроде... А на деле —
мы выжили-то чудом и тайком,

на мессианстве собственном балдея.

Весь опыт был преступным тупиком.
И все же он — по миссии — единствен:
теперь, кто соблазнится о таком —

знай дегустатора «заразных» истин.

38.
Не верят — пусть действительно проверят
на нежных шкурках ино-вариант.

Когда с походной кухней по Ривьере

он сам прикатит к ним — поговорят...
Кой-кто надеется, что по идее
ТАКОЕ — утвердится тут навряд.

Но мы-то знаем: цепкое на деле,
крутое по вытягиванью жил...

Лишь те помогут в общем обалденьи,

кто БУДУЩЕЕ ПРОЖИЛ и — изжил.

39.
«За Родину, за Сталина — за мной!»
И все ж не политрук, а студебеккер,
нагруженный тушёнкою свиной,

спас малолетних нас — хвала навеки!

И — вы: но не стратег «любой ценой» —
бесценные солдато-человеки,

которых тот угрохал в Шар Земной.
И вспоминает, низойдя на отдых:
«Как шли они за Сталина, за мной!»

— Не трогайте. Отдайте наших мертвых.

40.
Развернутая как-то ОТ ВРАГА

(с мечом Венера иль без крыльев Ника),
бетонной тучей застит облака.

Мать Родина — по замыслу. Гляди-ка,
сынов на смерть зовет кошмарный рот.
За имя, да еще ТАКОЕ — дико!

За землю? Ни былинки ни растет.

За — в пятнах нефтяных — реку бурлачью?
А Дон и Днепр — что, были не в расчет?

— Отдать, и приплатить еще впридачу.

41.
Подпасок уступил, а я и рад:
забавно — порадеть о поголовьи...
Увлекся. И все лето пас телят

в послевоенный год полуголодный.
Причем у стада был туберкулез.
(Упали показатели коровьи,

план недоперевыполнил колхоз,

и вот больных по окончаньи года
сдавал он государству.) Нет, всерьез?!

А — полупоголовие народа?

42.
Да, это мы толпою шли в народ.
Учили: «Человек — от обезьяны.

Все люди братья. Значит, бей господ».

Увы, из нас повыбили изъяны

вот этой самой «будущей зари».
Теперь учить и некого — все пьяны, —

и некому... А что ни говори,

ведь мы и есть — народ. Да, тот, который...
И вот идем толпой в золотари!

В — наладчики, кондуктора, вахтеры...

43.
Ученый слой чинил верхам помехи

и зависть размедвеживал низам.

О бедствии предупреждали «ВЕХИ».

Переиграть Истории нельзя,

но и за то спасибо вам, витии:
хотя бы кто-то зрячим был не зря.

Кто были виноваты — заплатили...

Кто дальше долженствует? — Мы должны
растить растребушённые святыни

и покаянно звать «ИЗ ГЛУБИНЫ».

44.
Считается пока, что это — мода:
раскрытый ворот и нательный крест.
Из тех же, безобиднейшего рода,

что были при Тиверии, — протест.

НО КРОТКИЕ НАСЛЕДОВАЛИ ЗЕМЛЮ...
Пускай с фальшивой кепочкой протез

на место Бога влез без угрызений —
рассыплется... А Ты, Живый, гряди!
Избави нас от пасти Колизея.

Зато и крестик носим на груди.

45.
«Ты без бумажки — нуль», — закон знакомый.
Недаром из бумаги произвел

китаец — страхолюдного дракона.

Доставил это чудище — монгол.

Но чем русей, тем чино-монструозней
чинит оно стозевно произвол.

Зубцами обнесло себя от козней

и — лаяй... Как заметил де-Кюстин:
Горыныча хоромы — Кремль московский.

Ему за меткость многое скостим.

46.
Нам указал покойный Белинков,

что Чичиков — седок на Птице-тройке.
Возможно. Пал Иваныч — он таков.

И некрофил, и скупщик. Но не только.

По подозреньям (самым диким, пусть)

в СОЖЖЕННОЙ ЧАСТИ он бы взялся с толком

покойных Селифанов и Марусь
превоскрешать у прялки и орала.

Так — не куда несешься, тройка-Русь,

а: Господи, да где ты там застряла?

47.
Мы «красоту, спасающую мир»
(нисколько не желавший быть спасенным),
пытались вызвать дребезгами лир;

полу-Орфеем, в пай с Анакреоном,

а то и полным Блоком был поэт.

Но пел «униженным и оскорблённым».

И если влёт поэта бил дуплет,

то публика тем самым признавала
его куплеты — делом — разве нет? —

«О злостном утвержденьи Идеала».

48.
Наш Федоров — прохладных мудрецов
совсем отверг: все — путаники, дескать...
И — силой — воскрешение отцов

готовил; по продуманности — дерзко.

Во братстве об Отце — божествен труд.
Наука с Церковью — в совместном действе

с Искусством и Войсками — обретут
рабочий принцип сотворенья чуда.
Расселим по мирам воскресший люд...

— Попробуем? Кто первенец ОТТУДА?

49.
Казалось бы... Но нет! За новой модой
бечь, фалдами развеивая фрак,

и ради Музы рассобачить модуль

церковного сознанья — а никак!

Иначе ж мы в несовременном свойстве:
без вольностей, без европейских благ.

А если бы и не было их вовсе?

Их тут и быть не может! Чем же плох
единственный из нас в небесном войске?

Всего один. Державин. Ода «Бог».

50.
Что лицеистам так, культуре — драма.
Силен Шишков, а вышло-то по их:
закляв себя от СЕМО И ОВАМО,

два шалуна сменили русский стих.
«Онегин» — да, и здорово, и ново,
и «Соловей мой» до сих пор не стих.

И все ж — какая выпала основа!

Не против Пушкина СЕ АЗ ПИСАХ.

Но — вдруг — замолкло Игорево СЛОВО

у Серафима в Саровских лесах.

51.
«А в Оптиной мне больше не бывать»...
Леонтьева-то нет; не та и пустынь:
кресты посшиблены — прошелся тать,

тотален, безнаказан, необуздан.

И глушит Божью нивушку — лопух.
Знать, на Святой Руси и вправду пусто!

Порастравил нам душу (или дух?)

и дальше растравляет — Достоевский:
— А старец-то его того, протух...

Что тут? Намек? — Так и Россия, дескать?

52.
Изыдет бес «молитвой и постом».
— Страна давно постится поневоле,

да вот молитву прочит на ПОТОМ...

А был у нас рачитель над Невою,

боец ледово-лавровый за всех.

Но те, о ком предстательствовал воин,

кощунственно сгребли его доспех —
из серебра намоленную раку.

Он спит разоруженный, не успев

ни отразить и ни простить атаку.

53.
По медному грошу, по пятаку,
алтыну да семишнику — богато
воздвигся Храм на радость мужику,

избавившему Русь от супостата.

Явился новый: «К чёрту — срыть совсем!
Поставить здесь — до неба — Герострата!!

И — чтобы в голове сидел генсек!!!»
Пустырь и котлован. Проект распался.
Налили воду. Все-таки бассейн.

И — физкультура. И грибок на пальцах.

54.
Мольбу возносят «темные» бабуси
о благораствореньи воздухов,

и — благорастворяются воздуси.

И плавающий — на плаву, сухой.

И путешествующий сел под кленом.
И за недугующим стал уход.

И — реабилитирован плененный.
Земля родит, хотя и не сполна,

и власть уже не душит миллионы

народу... Странно, а — стоит страна.

55.
Да. «Не стоит ни город, ни страна

без праведника». Здесь творец Матрёны
прав полностью. Молельщица — она,

в платочке бабка, коих миллионы.
Покрошит хлеб, и — паре у ворот:
— Входите, двери храма отворены.

Помянет мертвый и живой народ,

и — в очередь, зятьку на опохмелье...
Ко щам еще и внуков обошьет.

Те: — Бога нет!.. Она: — Мели, Емеля!

56.
Не только «Я — ТЕБЕ, А ТЫ — МЕНЕ»,
но связи в целом — крепче на морозе,

а при советских трудностях — вдвойне.

Целуются чины, как мафиози.

У них единство, а у нас? — Держись?!
Э — нет, и при начальственной угрозе,

тем более при ней, нужны, как жизнь,
те, перед кем откроюсь без боязни.
«ТАК — СО СВИДАНЬИЦЕМ!» Стаканы — дрызнь!

И — волны дружелюбья и приязни.

57.
Народ жалеет армию свою.

К примеру, едет рота в электричке:
«В ученьи тяжело — легко в бою», —

одобрит некто, подавая спички.
«Кури, сынок!» У каждого по две
гранаты, да патронами напичкан

Калашников. Да пот на голове.
«Кури, солдат, гляди повеселее.
Легко в бою...» Погон. На нем — ВВ.

— Воюем, батя, против населенья.

58.
Почтовый ящик. Нет, не на стене,
а многостенный, тысячеколонный,
с охраной — от обычного втройне.

Какие там сгнивают миллионы!
Пустить бы на «портянки для ребят»,
но нет. Запрет. И лозунг намалеван

«ЗА БДИТЕЛЬНОСТЬ!» Секретно все подряд:
журнал из-за границы; марка стали.

Успехи техники. Партаппарат.

А самый-то секрет — КАК МЫ ОТСТАЛИ.

59.
Залейся молоком, заешься мясом,

и, на желудок руку положа,
выбрасывай костюм, когда измялся.

(Незанятость? — Пособьем хороша!)
Да сколько бы ни выплавили стали
на ту же душу (бедная душа!),

нормальный Запад нас кругом обставил.
Признаем ли когда-нибудь? — Ну, да...
Скорей — навесим на решетку ставень, —

морить народ, и — врать: во всем, всегда...

60.
Какая крепь лесов! Какие реки!
Громаднейшие избы. Старина.
Селились тут, на Севере, навеки.

А — ни души. Вся жизнь умерщвлена.
Кто этот ворог, и откуда взялся?

— А коллективизация? Война?

А весь подъем аграрного хозяйства

с оттоком сил в промышленную сеть,

с подснежной кукурузой — не сказался?

Тишайшая, умильнейшая смерть

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

61.
«Любите Родину!» — Смешной приказ.
Мы родины себе не выбирали —

какая есть, изрядно въелась в нас.

Правителей любить? А не пора ли
страну с ее несчастьем не мешать.
Но на каком-то там витке спирали

мы на хмельную голову ушат

как выкатим! Трезвеющие люди
хотя бы себялюбьем не грешат —

сам испытал. Россия — буди! Буди!

62.
Разрыв-траву найдя, её затырь;

иди за третьим облаком — увидишь
бело-горючий камень Алатырь;

сверни налево; а на берег выйдешь —
молись вовсю угодникам святым.
Тогда-то потаённый ГОРОД КИТЕЖ

всплывет из вод сквозь легкий полудым
в колоколах и куполах, и силе;

в красе и славе... А за Градом сим —

намечтанная прадедом РОССИЯ!

63.
Так и бывает: подпоят старушек
филологи в поморских деревнях;

те — в мыслях отойдут от постирушек,

и причепурятся, и: ox-да, ах
-
да как заколыхают звоны-стоны...
Многоголосье! Глоссолальный Бах!

Свежо и дико, древне и достойно.

И где-то там, где ты — уже не ты,
запустишь диск... И — вот они, устои,

от коих дал ты, лапоть, лататы.

64.
...Но не поет! Идет на крик крещендо.
Тысячелетье — разве это срок

для отрока-народа от Крещенья?

До — отреченья... Видно, не глубок
днепровский омут, где топили «прелесть»:
Перун уплыл, Велес и не промок...

Ну, а в подростке силушки прозрелись,
застыла кость неясного лица
и, кажется, вот-вот наступит зрелость.

- Нашед себя, ищи, сынок, Отца!

65.
Здесь — наше сокровенное... Опора.
Толпа-Мария входит за теплом

в вертеп золотопостного собора.

Все так тебе утробно-близко в нем,
что, кажется (да не поймите всуе),
Христа родишь молитвенным трудом.

Евангелье грозит, благовествуя.
Раздайся, Адов коммунал-сарай, —
мы Истину рожаем: Аллилуйя!

Ликуй, Исайя, и — литургисай!

66.
Из двери деревянного острога
главу просунул Государствозавр:
глядит, а там Европа-недотрога.

Скумекал все. И деву-Польшу взял.
Чу! Звон меча о камень на пригорке,
и глас: «Направо? А налево — льзя?»

— Никак драконобой идет — Георгий?
Гора времен. Пространства. Облака.
По степи — ветерок солоногорький.

Сон. Пастернак. И веки. И века.

67.
И «баю-бай», и туго пеленами
заматываем по рукам-ногам,
(потом — иные меры применяем).

И — сказочку, как баивали нам:

— Заметил колобок, что прутья редки, —
дал дёру, а лиса его ням-ням.

Не убегай, катыш, от бабки-дедки,

не соблазняйся золотым яйцом.

И — волк заглянет в глазки малолетке

нестрашным человеческим лицом.

68.
Аршином не измерить. Но — безменом:
противовес — исконнейшая Русь;

чека — Урал; а на плече безмерном

висит пространства лесопустный груз,
морозной беспредельностью укутан...
— Боишься ли Сибири-то? — Боюсь.

В мешок таежный сунь любую смуту,
и — нет говорунов. И — тишина,
понятная в оттенках лишь якуту:

— Однако, молчаливая страна.

69.
Жевали хлеб, земелюшку пахали...

Да сдернули кормильцев с борозды —
а то у них сознательность плохая.

Поехало хозяйство не туды...

— Селу придут на помощь горожане! —
велят руководящие бразды.

Но — пальчикам картофель угрожает;
внаклонку разболелась голова;
изгваздались... А что до урожая —

кому какое дело? — Трын-трава.

70.
— Скажи одно, а действуй по-иному,
и вовсе третье вычисляй в уме.
Сынок, запомни эту аксиому...

Ну, как тут разобраться (а — сумей!),
когда отцепредательство в почете

и тут же — укрепление семей?..

За что: кто почестней — тот перечеркнут?
А кто подлей — руководить пролез?

И — вывихнутый мир сидит в печенках...

Шизофрения — жизнь, а не болезнь.

71.
Варяги, да татары, да поляки

по нашим землям погуляли всласть.

А за голландцем ряженым — и всякий...

Спасибо скажем, если примет власть.
Есть, видно, зло в самой верховной силе,
и взять ее — рука не поднялась.

Зато и Грозные не зря грозили,
и латыши строчили в решето,
и вырезали нацию грузины,

и спаивали вдрызг... А нынче что?

72.
Все заодно — новопородной массой...
Штаны мешком, щетина бритых щек —
обозначали с Родиной согласье,

энтузиазм, лояльность... Что еще?
...
А патлы — от прозападных влияний —
с юнцов тогда срезались горячо.

Но моды непокорные виляли...

Теперь в толпе на бороды взглянуть —
наружу лезут вятичи, древляне,

поляне, меря, кривичи и жмудь.

73.
Другие люди русским — не чета...
Незаурядно все же: взять Культуру,

и — нос отбить. Три буквы начертать

и укатать её до Акатуя.

И затужить: где та, что я люблю?
Авось, уже вошла в волну крутую?

Поддать бы баргузина «кораблю» —

той самой бочке в слизи омулевой...

И ждать... И — пить. И кланяться Нулю,

что в пиджаке повсюду намалеван.

74.
Покончить с этим пьяным окаянством!
Закрыть Неву мостом бетонных плит;
поверх — песком засыпать океанским

на толщу в километр. И пусть он спит.
Забудется и место, хоть не сразу...
Песок законсервирует, как спирт,

решетку в Летнем, пики, вязы, вазы,
века... А заскребется Город-краб,

и мальчик закричит стрекозоглазый:

— Глядите, эка! Ангел и корабль!

75.
Уже в какой-то мере ТРЕТИЙ РИМ
(Четвертого нам не видать вовеки)
мы на семи холмах московских зрим.

Наводят трепет кесари-генсеки;
за шайбу — гладиаторов арен
обожествляют ликторы и зэки.

...Народы нефть подносят нам с колен.
Роль Греции к лицу играть Европе.
Америка — известно, Карфаген.

ГАЛАКТИКА — СЕРЕБРЯНЫЕ КОПИ.

76.
СОБОРНОСТЬ — это наш духовный верх.
Но чуть не так — своих же атакуем:
отмежеваться — главное — от всех.

Сидит в любом из нас по Аввакуму
и кукиш мастерит из двух перстов.
А то и разом — Разин и Бакунин...

И — проглядели трюк весьма простой:
СОБОР ПОДЛОЖНЫЙ выбрав по контрасту,
мы до сих пор межуемся пестро...

Старинный лозунг: «Разделяй и властвуй».

77.
Ослепли от общественного глянца...
И «Колокол» из Лондона звонил:

— Нужна, как воздух, полная огласка!

Спустя столетье следовать за ним
рискнули звонари из Техноложки
(марксизм их полудетский извиним) —

но в Потьму привели сии дорожки.
Безмолвствуют народы на Руси...
И слушают, от тишины оглохши:

ревут глушилки. Лондон. ВВС.

78.
Земля на Красной площади круглей,
а если смел, то и поступок выше.
Треть миллиарда все-таки людей,

но только семь из них сумели, вышли.
Все в этот день по виду были «за»;

я тоже был хорош, арбуз купивши...

Лишь офицеры прятали глаза.
Ждалось дисциплинированным чехам,
что в мире разыграется гроза.

— Коль семеро пошли, губить ли всех нам?

79.
Сначала долго сеном да навозом,

да крепким потом пахло: русский дух!
Да порохом. А после — паровозом.

Вдруг шибануло бочкой — дух протух.
И страхом потянуло — гадко, липко
из коммунальных кухонь-комнатух.

Чуть форточку открыли по ошибке,
и — снова топору не нужен крюк.
Надышано у нас настолько шибко —

висит и так, зацепленный за фук.

80.
Навертишься, — чем не антисоветчик:
убогость жизни, лай очередей...

А, скажем, выдается тихий вечер

и примиряет с миром, чародей.

И кажется, что впереди, как море, —
наполненные переплёски дней.

Не век сидеть в прокуренной каморе,
еще увидишь всё, чего лишен.

И сколько можно числиться в крамоле?..

Всё... Заоконный ангел сеет сон.

81.
Здесь, парень, ты не ходишь, а паришь...
Ногам — беда, а глазу — пир и отдых.
Поехали? — Шалишь! Пускают лишь

от нас ругателей международных.
— Да как же так? Вся музыка души
воспитывалась на парижских нотах,

а с Пушкина мы все — нехороши,
невыездной народец третьесортный?..
И только Чехов кашляет в глуши.

— В Москву, в Москву! — кликушествуют сестры.

82.
В Констанце уголь взяв, надраив бронзу,
ступил морской утюг на полотно.
Прогаркнуть предстояло броненосцу

отходную империи. Кино.

А в жизни он бы скормлен был торпедам:
— «Сторожевой» восстал? Пустить на дно!

«Потемкину» в кильватер, тем же следом
ракетоносный крейсер лег на галс...
Столбы огня с неделю снились шведам.

Никто не выплыл. Режиссер солгал.

83.
А может быть, твердить еще больней:
— Да, мы — рабы, рабыни и рабёнки,
достойные правителей, ей-ей..?

Не цепи нас неволят, а пеленки.

Мы колокол отлили вечевой,

но где же к вольности призывы звонки?

И — тянем государство бичевой,

ракетный флагман — лямкой — прочь из кожи...
Да, мы — рабы, а что? — А ничего:

не раб, но соработник нужен Божий.

84.
Тайга — закон, а в ней медведь — хозяин.
— Возьмут за копчик — и окоротят,
отнюдь не пустолайки, — в наказанье...

— Ну, этих-то стряхнет он, как котят.
Вот ежели дракон из бывших братьев
пойдет на братьев-медвежат... Хотя

еще увидим, так ли нас попрать им:
до тошноты отвратно, аж трясет, —
под новую Орду подпасть, обратно,

среди народов слыть за третий сорт.

85.
Со сроком жизни что-то не тое,
не повезло: недолго время длится;
мы — из небытия в небытие —

на дереве народном только листья.
Лишь бы успеть напочковать ребят,
напечатлеть, как вести, наши лица.

А у народа выдох — листопад.

Империи крошатся — что там личность!
Но жилки в нас трепещут невпопад:

— Из времени ни одного не вычесть.

86.
Юнейший, он сказал о несказанном

и Демона постиг пареньем строк.
Твердил одну молитву. Но Казанской

не шел его облитый желчью слог.
И, мучась от красы невыразимой,
он выразить ее так и не смог.

И вот: «Прощай, немытая Россия!»
Она его простила в смертный миг.
Соборуя, грозою оросила...

...Нельзя такое, как ты ни велик.

87.
Приписываю вещему Бояну:

по русской степи ехал Святогор,
пресытясь богатырскими боями.

Вдруг — сумка, гордой силушке в укор.
Поднять ее натужился бедняга.

И — в землю по колено... По сих пор...

(А в сумке той была земная тяга.)

По горло... По макушку... Весь исчез!
Но сила от его перенапряга

до океана тянется, и — чрез...

88.
С крыла летят корпускулы и кванты,

и — в облачно-молочный океан,

и в Атлантический, и звездно-ватный...

В наушниках — Бах, Гендель, Мессиан.
Препоны разрывает аэробус
прозрачные — прозрачных марсиан,

с натугой разворачивая глобус

за Солнцем (тенью Бога) по пятам.

— Россия? Слышал. Есть такая область.

Верней, была. Когда-то, где-то там...

89.
Ползут по сердцу слезные расплывы,
и облачные тени — тут и там,

где так Христовы старицы красивы

со звездами по синим куполам.
Холмы. Белоберезовые рощи.
Поляны и дубравы пополам.

И соразмерно все, и что-то прочит,

и прошлое с грядущим заодно...

Вот здесь и лечь — нет сладостнее почвы

и натянуть на голову дерно.

90.
Да не сочтется эта речь за наглость:
— Не «Городу и Миру» — ей о ней,
стране моей, сказал я с глазу на глаз

ей-ей же правду... Издали видней.
И ежели я не увижу боле,

как говорится, до скончанья дней

картофельного в мокрых комьях поля,
сарай, платформу в лужах и вокзал —
ну, что ж, пускай. Предпочитаю волю.

Умру зато — свободным. Я сказал.


Ленинград 1977 — Милуоки 1981

В Прощёное Воскресенье

Дмитрий БОБЫШЕВ

ПРОЩАЙ И ЗДРАВСТВУЙ

В стране, где Бога называют «Гад»,
но поклоняются другому,
я (сколько это жизней-то назад?)
подумал, что пора бы и до дому.

И сразу вырвалось: — А где же он, твой дом?
и эхом из Ахма- (и где рассудок?)
-товой. И — твой. Так чем же я ведом?
Толпой поводырей слепых, разде-разутых,

раздрайных, тех, что ЧУВСТВАМИ зовут?
Но чувства (мама — дочке): не советчик.
Когда-то я боялся, что на суд
притянут за ушко перед лицо зловещих

безглазых лиц, и: — Против или за?
Попробуй-ка ответить против...
А те уже и так влепили за глаза,
и протокола не испортив.

Но хва- уже о том! Позавчера,
как и вчера, канает устьем в Лету.
А почему ж тогда могильщик и червяк
вгрызается в сейчас, в сейчас вот, в долю эту?

Причём, так яростно, что вот её и нет.
— Скажи, готов ли ты сползти со всем эоном
обвалом вековым, вольясь в её люнет,
болванкою себя ж погибнуть в оном?

Иль средь младых насмешливых племян
живым торчать анахронизмом?
Да будь хоть киловаттом осиян,
найдут, что высмеять... А ты — за все границы

страны ли, века... Нет, ещё крупней:
менять, так материк, тысячелетье...
Да можно ли совсем отстаться без корней?
Их пусть и нет, а боль совсем не легче.

Страна ли, век... Прощайте, все века,
что прожиты в истории и в жизни!
Когда-то даденные, вышли все срока, —
пускай в забвенье, но не в укоризне.

Прощайте, жёны, чей секретный вкус
(и чью открытость) я-то уж изведал,
и музыка, и музы всех искусств, —
все драмы радоствые звука, цвета, света.

Прощайте, Женя, Толя, даже ты,
да, ты, Иосиф, наконец прости же...
Ты — жертва давняя моей тщеты,
как я — твоих амбиций и престижа.

Ты, знаю, первый, я всегда второй,
а значит 45-й, 104-й.
Дурак же я, что принял эту роль.
— Дурак же ты, иначе сам чего ты?

Прощаю вражество твоё. Прощай,
достаточно ли нам тысячелетья,
чтоб разминуться? И прощай, печаль, —
не о тебе же я жалею...

Но — Бах, и Босх, и Блок, и Пруст, и Фет,
Марина, Осип, и Борис, и Анна,
родители, чита- (те ли, которых нет?)...
И только жизни — до свиданья!

И — здравствуй! Это я, сгорев до тла:
— Тысячелетье, век, минуту,
которая ещё не истекла,
приветствую. Но и она минует.


июль 1991
Урбана, Иллинойс

Наталья Горбаневская

Филомела
ДМИТРИЙ БОБЫШЕВ О НАТАЛЬЕ ГОРБАНЕВСКОЙ
текст: Дмитрий Бобышев

Дмитрий Бобышев и Наталья Горбаневская. Сер. 1970-х.
Из архива Д. Бобышева

171

4

6

Говорят, она умерла во сне, подперев кулачком щеку. Поэтесса, правозащитница, подпольщица, мученица. Друг по жизни и сестра по поэзии, героическая женщина, великая гражданка своей родной страны, и еще — Франции, и еще — любимой ею Польши, и еще города Праги, свободу которого она вышла защитить 25 августа 1968 года на Красную площадь.
Нас познакомил Бродский, с которым мы тогда хорошо дружили. Находясь в Москве, мой молодой приятель сделал подарок: прислал с дневным поездом девушку. Небольшого росточка, русо-рыжеватую, как он, но кудрявую и с еще более крутой картавинкой, чем у него... Она явилась на ночь глядя, девать ее было некуда. Я предоставил ей мою раскладушку, а себе постелил в комнате брата, потревожив няньку, у которой была там выгородка.
Федосья даже не предложила нам завтрак, я увел девицу от недовольных домочадцев в пирожковую, мы с ней наконец разговорились и стали друзьями, крепко и хорошо, на всю жизнь. То была Наталья Горбаневская. Начав читать стихи, она стала существовать для меня как сильная и упорная поэтесса, чья словесная работа тогда, да и всегда после воспринималась как идущая рядом, бок о бок, с тем, что делаешь или пытаешься сделать сам. Она читала:
Стрелок из лука, стрелок из лука,
стрелок, развернутый вперед плечом...
Мгновенно узнавалась скульптура Криштофа Штробля, чья выставка незадолго до этого прошлась по двум столицам. Романтический бронзовый лучник с торсом, напряженным не менее, чем оружие в его руках, впечатлил и меня, но у Натальи он взял и превратился в разящие строки. Впоследствии я вспоминал не раз эти стихи и эту бронзу, пока не обнаружил ее вдруг из окна Эрмитажа во внутреннем саду Зимнего дворца: как-то без лишнего шума «Стрелок из лука» там обосновался. Но к тому времени я уже знал не то чтобы первоисточник, но более раннее, гораздо более свежее и могучее воплощение этой же темы у другого скульптора. В альбоме Эмиля Антуана Бурделя я увидел «Стреляющего Геркулеса», и он стал для меня образцом ваяния, а Штробль отодвинулся и затих, но не затихли Натальины строчки.
Она жаловалась на непонимание в Москве, браталась, тянулась к нам, к «Ладожской школе», как она по аналогии с английской «Озерной школой» именовала наш квартет, а услышав мой мадригал Ахматовой «Еще подыщем трех и всемером, / диспетчера выцеливая в прорезь, / угоним в Вашу честь электропоезд, / нагруженный печатным серебром», чуть ли не всерьез просила взять ее в эту гипотетическую семерку. Еще бы не взять!
Поехали знакомить со все еще опальной знаменитостью, но той не оказалось в Комарове, она как раз была в Москве.
Не в Комарове, не в Питере, так в Москве Наталья все-таки была представлена Ахматовой, и та оценила ее подлинность. Вот ахматовский отзыв о ней, обращенный через меня ко всем: «Берегите ее, она — настоящая», — весьма прозорливо замечено в предвидении Натальиных гражданских подвигов. Ее автопортрет в стихах имеет полное сходство с оригиналом:
Как андерсовской армии солдат,
как андерсеновский солдатик,
я не при деле. Я стихослагатель,
печально не умеющий солгать.
Начиная с «Послушай, Барток, / что ж ты сочинил...» ее стихи полны музыки. Сначала это были отрывки симфонических потоков — действительно наподобие Бартока, некоторое время звучали ирмосы, ноктюрны и побудки, а затем отчетливее стала угадываться песня. А петь она стала, как и ее давние предшественники, русские парижане первой волны, о самом насущном — одиночестве, любви и смерти, наследуя принцип «Парижской ноты» — аскетизм и сдержанность слога, намеренно приглушенный тон и полное неприятие всего пышного, преувеличенного, велеречивого. «Не говори красно, не говори прекрасно», — заклинает поэтесса свою Музу, и та говорит емко и умно.
Есть у нее стихотворение, рисующее с какой-то выстраданной достоверностью образ трубача, раздувающего щеки, «не разумея, / что обрублен язык-говорун». Молчание — это огромная тема, столетиями живущая в поэзии, и крупный художник неминуемо упирается в нее своим сознанием. Она вызвала знаменитое тютчевское восклицание «Silentium!» и загадочный призыв Мандельштама возвратить слово в доречевую гармонию. Эта тема оказалась по силам и Горбаневской. Мало того, она еще и внесла в нее оригинальное развитие, и его смысл заключается в самоограничении, в своего рода духовном обрезании языка, то есть, иначе говоря, в отделении от него «лишней плоти», ведущей к соблазнам бесконтрольного словопроизнесения, к безответственной, хотя бы и поэтической, болтовне. Сдержанность и трезвость, присущие Горбаневской, сказываются еще на одной стороне ее литературного образа — на публичной позе, которая в «Exegi monumentum» (на лат.) никогда не превращается в статуарность памятника, не возносится выше пирамид, а, наоборот, остается в человеческих пропорциях, что не мешает жить ее сознанию на просторе вечных и мировых тем. Но здесь нет особенного противоречия: ее памятник не «тверже меди», как у Горация, а, наоборот, мягче воска. По существу, он и есть воск, а точнее, свеча, горящая, пока светят разум и вдохновение.
Но помимо лирического и размышляющего начала в ней как-то очень органически соединялась и жила неукротимая общественная совесть. Это привело к тому, что в критический момент истории она вошла в другую, отчаянную семерку храбрецов, выступивших с дерзким протестом на Красную площадь в полдень памятного дня и года. Тот, кто жил тогда, помнит: советские танки давят либеральные всходы в Праге, Ян Палах сжигает себя на Вацлавской площади, а мы все, тогдашние подъяремные совки, глотаем слезы бессилия. Духота, отчаяние, стыд... И вдруг дохнуло чем-то живительно-свежим: нет, не все мы такие, есть еще совесть, честь и надежда.
Наталью Горбаневскую освободили в феврале 72-го года. Вместо тюрьмы ее подвергали насильственной психиатрии. Казанская спецбольница, куда ее поместили, считалась особенно мрачным местом.
Наталья стала наезжать в Питер, а после того, как у меня образовалось свое жилье, останавливалась у меня. Ночевала в «гостевом» углу, на завтрак я либо варил овсянку, либо жарил яичницу, в обед наше меню тоже не разнообразил. Было у меня лишь два дежурных блюда под условными названиями «варево» и «похлебка». Их рецептов я не разглашаю, ибо тех ингредиентов уже не достать, прошу лишь поверить, что было вкусно и питательно. Запомнился один момент, когда вдруг — чуть не до слез — защемило сердце жалостью. Я подносил тарелку, чтобы поставить перед ней, а она неожиданно цепко ухватилась за ее края еще в воздухе, как, вероятно, хваталась «там» за миску при раздаче. Об этих материях она рассказывала мало, больше говорили такие вот невольные жесты. Все же я расспросил, почему она оказалась в психушке, в то время как остальные участники протеста — в лагере:
— Из-за того, что кормящая мать? Или — потому что мать двоих детей?
— Нет, из-за этого меня сразу тогда отпустили, но в конце 69-го все-таки арестовали… И академик Снежневский (вот кто точно будет гореть в аду!) поставил мне диагноз «вялотекущая шизофрения».
— А что это такое?
— Это советский вклад в мировую психиатрию, Димочка. Симптомы могут быть любыми. Я, например, не заботилась о состоянии детей, хотя заботилась о состоянии страны, в которой моим детям предстоит расти. А это квалифицируется как «бред правдоискательства».
— Кошмар!
— Да, кошмар. По сравнению с психушкой лагерь — это мечта.
— Почему?
— По двум причинам. В психушке, во-первых, — одуряющие медикаменты, от которых не увильнуть, потому что иначе — карцер или даже хуже. Во-вторых — отсутствие срока. Могут хоть всю жизнь продержать.

Анатолий Найман и Наталья Горбаневская. Сер. 1970-х.
© Марианна Волкова
В Ленинград Наталья приехала автостопом. Еще ранее мне рассказывал Найман с веселым недоумением:
— Наша Наталья теперь чемпион страны по этому виду спорта!
Такую витальность я объяснял энергией душевного заряда, который вдруг вырвался из зарешеченной принудиловки. Это чувствовалось даже по ее стихам, но угадывалось и другое. За ней, конечно, продолжалась слежка, и автостопы были удобным способом уходить от наблюдения.
К счастью, правозащитник в ней не победил поэта, как я того опасался, — стихи ее, по-прежнему краткие, наполнились трагической сдержанностью. Они внутренне расширились, в них открылись пространство и глубина. Я услышал медитативный диалог с неотмирным и живым собеседником, сходный с тем, что созревал во мне. А мера человеческого доверия к ней была у меня такова, что я решился рассказать о собственных сокровенных думах.
— Вот и прекрасно! Тебя надо крестить, — обрадовалась она. — А я буду твоей крестной матерью.
— Но мы же сверстники…
— Это ничего. Это вполне допускается. Я же крестилась раньше, значит, я старше.
И она изложила план. Сначала мы едем в Псков (разумеется, автостопом) к одному замечательному батюшке, и он подготовит меня к крещению. Затем махнем в Ригу и на взморье в Апшуциемс, где проводит дачные сезоны Толя Найман с семьей, а оттуда — в Москву, и там я приму крещение у еще одного, не менее замечательного, батюшки. План меня устраивал во всех отношениях, я взял отпуск, и мы «ударили дорогу», как неуклюже я бы выразился теперь по-американски.
Сама поездка на попутках оказалась не столь яркой, как я ожидал, из-за суровых правил, которые мне в последнюю минуту изложила Наталья: с водителями зря не болтать, лишь коротко отвечать на вопросы, а расплачиваться — если только сам попросит. А так — «спасибо, счастливого пути» и — из кабины…
Но в Пскове ожидал сюрприз. Батюшка действительно оказался светлый. Это был отец Сергий Желудкóв, заштатный священник, живущий в домике у своей бывшей прихожанки, богобоязненной, но и бесстрашной женщины, которая приютила человека, одержимого, как и наша Наталья, «бредом правдоискательства».
А сюрприз состоял в том, что у них гостила Надежда Яковлевна Мандельштам, приехавшая из Москвы. Не знаю, чему я так удивился: она ведь раньше жила в Пскове, где, кстати, я с ней и познакомился прежде. Наверное, поразил меня контраст между этой резкой, острой на язык женщиной, сидящей в красном углу комнаты, и тихими намоленными образáми, на фоне которых она дымила беломориной. Это уж отец Сергий выказал ей высшую степень почтения, позволив курить перед божницей. С ней мы, понятное дело, заговорили о литературе.
Отец Сергий (Наталья его называла попросту Сергей Алексеевич) располагал к себе моментально: простой, действительно чистый, веселый, открытый — никакой жреческой важности или таинственности… Вот он наставляет меня, неофита, какие молитвы нужно учить для начала. А в то же время и церковные обычаи покритикует беззлобно и по делу — например, утомительное многочасовое стояние в храме. Иностранцы, мол, нас упрекают: «Русские ногами молятся». Высказывает даже совсем спорные мысли: о поэзии, например. Пушкину, мол, и не нужно быть святым или даже благочестивым. Если для вдохновения необходимы ему увлеченья, азарт игры, то пусть увлекается. А мы, священники, уж за него помолимся…
Пошутил, рассказал даже анекдот про святого Петра. Вот этого-то евангельского персонажа он больше всего и напоминал мне — того, кто первым сказал:
— Ты есть Христос, Сын Бога живаго.
И — обликом. И — порывистостью темперамента. Конечно, он был реформатор, ратовал за литургическое творчество, уверял, что теперешний богослужебный канон был вовсе не всегда и существует в таком застывшем виде лишь по инерции, хотел бы позволить в церкви музыку, а не только хоровое пение. Даже сыграл на старенькой фисгармонии, показал, как бы это звучало. Звучало бы здорово.
Какому начальству это могло понравиться? Да и не только начальству. Позднее я наслушался о нем всякого — главным образом от лютых консерваторов.
Но самой необычной идеей о. Сергия была «Церковь людей доброй воли», к которой, по его мнению, принадлежали те, кто даже и не подозревал, что они христиане, творя добро и следуя справедливости. К таким он относил в первую очередь академика Сахарова, почитая его как, быть может, святого и мученика.
Горбаневской он говорил прямо (имея в виду и других участников протеста на Красной площади):
— Вы и сами, возможно, не догадываетесь, какого масштаба поступок вы совершили. Ведь помимо всех очевидных значений, ради которых вы так смело выступили, вы еще сделали не обязательными другие, новые жертвы. Выйди еще с вами сто, двести человек, они бы только прибавили себе страданий. А так — протест все равно выражен, слово сказано!
Однажды на Петроградской стороне в погожий майский день встретились два поэта. Один из них вспомнил, что в этот день родилась их московская сверстница и поэтесса. Другой привел подходящие для нее строчки из Жуковского: «По-еллински филомела, а по-русски соловей». Они чокнулись за ее здоровье, пошли на почту и отправили телеграмму: «ПОЙ ФИЛОМЕЛА ПЕВЧЕЕ ДЕЛО НЕ ПРОМЕНЯЕМ ПЬЕМ ВСПОМИНАЕМ БОБЫШЕВ НАЙМАН».
Тогда она была еще жива. А теперь уже не споет нам филомела.

Спор Бобышева со Спиваковским о матершине

Dmitry Bobyshev
Thursday at 8:59pm ·
Алешковский, Бобышев и Довлатов о матершине:

Свобода слова. Протоиерей Андрей Ткачёв
raskolnet.livejournal.com
Сайт Ассоциации Православных Экспертов www.raskol.net «Свобода» нынче любимое слово. Мало того, что это – любимое слово , но оно же еще и возводится в квадрат, …
Like · · Unfollow Post · Share · Promote
Turkar Gasimzada likes this.

Pavel Spivakovsky С таких позиций рассуждать о культуре, как это делает прот. Андрей Ткачёв на опрично-ксенофобском сайте «Радонеж», откуда взят этот материал, мягко говоря несерьёзно.
Например, здесь он поливает грязью и весь модерн, и Шаламова, и Солженицына…
http://www.radonezh.ru/analytic/17296.html
Домодерное мышление в псевдоправославной упаковке. Агрессивно, глупо и некультурно.

Что же касается самого материала, то этот «конкурс» проиграли бы не только Довлатов с Алешковским, но и Пушкин с Лермонтовым.
See Translation

ВРЛ - Радонеж
www.radonezh.ru
Великая литература в России это незаконнорожденный плод молчащего духовенства. Е...
See More
Thursday at 10:55pm via mobile · Edited · Like · Remove Preview

Dmitry Bobyshev А какая "позиция" у глумящегося над Богородицей Алешковского или у лжесвидетельствующего Довлатова? Лучше прикройте их не Пушкиным с Лермонтовым, а Лукой Мудищевым.
Yesterday at 9:45am · Edited · Like

Pavel Spivakovsky За Богородицу в «Гавриилиаде» можно упрекнуть и Пушкина, а Лермонтова — за воспевание сатаны в «Демоне». Слово «слесвидетельствующий» мне неизвестно.
И если уж говорить о практике использования обсценной лексики в литературе, то она весьма давняя и обширная, а ниспровержение неугодных или чем-то раздражающих писателей — дело крайне субъективное.
See Translation
Yesterday at 9:18am via mobile · Like

Dmitry Bobyshev Опечатку я исправил, сорри! А теперь представьте себе "Гавриилиаду", выраженную в заборных терминах, и Вы получите Алешковского в описанном выше эпизоде. И с Довлатовым, надеюсь, всё понятно. Вам может не нравиться протоирей или сайт, на котором он выступил, но здесь он прав и процитировал меня верно.
Yesterday at 10:21am · Edited · Like

Pavel Spivakovsky Я не поклонник творчества Юза Алешковского, но тут важно учитывать нарративные особенности его текстов, во многом близкие к сказовым, поэтому в данном случае не слишком корректно ассоциировать «чужое слово» со словом «авторским».
«Лжесвидетельство» Дов...See More
See Translation
Yesterday at 12:53pm via mobile · Like

Dmitry Bobyshev Это был никакой не сказ, а прямой обмен мнениями в литературной компании. Алешковский сказал своё и по–своему, желая меня спровоцировать, а я сказал и сделал своё. А насчёт Довлатова – неужели непонятно? Я ведь там даже пояснил.
Yesterday at 1:10pm · Edited · Like

Pavel Spivakovsky Во время писательских столкновений предпочитаю соблюдать нейтралитет, тем более что у всех всегда собственная версия событий.
See Translation
Yesterday at 1:09pm via mobile · Like

Dmitry Bobyshev У свидетелей есть глаза и есть уши. Но также есть свои интересы – сообщить правду или исказить её. Конечно, Эйнштейн сказал: "Всё относительно..." Такая вот "мудрость".
Yesterday at 1:14pm · Edited · Like

Pavel Spivakovsky Есть. Но мне не хочется заниматься выяснением отношений. Предпочитаю литературу.
See Translation
Yesterday at 1:15pm via mobile · Like

Dmitry Bobyshev Да, но довлатовская лукавая версия стала "литературой", будучи напечатанной. Это потребовало от меня некоторой поправки, чтобы мизансцена не застыла в ложных позах.
Yesterday at 1:25pm · Edited · Like

Pavel Spivakovsky Ваше право — дать свою версию. Это нормально.
See Translation
Yesterday at 1:39pm via mobile · Like

Dmitry Bobyshev Ну, наконец–то...
Yesterday at 1:40pm · Like

Pavel Spivakovsky Так с этим, кажется, никто и не спорил
See Translation

Алешковский, Бобышев и Довлатов о матершине

07 Февраль 2013 @ 17:32
Свобода слова. Протоиерей Андрей Ткачёв
Сайт Ассоциации Православных Экспертов
www.raskol.net

«Свобода» нынче любимое слово. Мало того, что это – любимое слово, но оно же еще и возводится в квадрат, давая в результате набившее оскомину сочетание - «свобода слова».

Это очень сложное понятие. Для того, чтобы говорить о свободе слова, нужно также говорить о его – слова – ценности. Иначе свободно произносимые слова, лишенные смысла или носящие извращенный смысл разрушат мир до основания, кстати, без всякого «а затем…».

Есть свобода слова, а есть культура слова. Культура же есть, в свою очередь, некая несвобода. В культуре возделывания земли нужно пахать не когда хочешь, а когда надо, и сеять не что-нибудь, а то, что вырастет и плод принесет. И всякая культура есть набор ограничений, подобных обрезанию ветвей на лозе. Иначе нет ее - культуры, и нет плода, и ничего вообще нет, кроме хамской болтовни. Такая «свобода» слова становится фактором исчезновения культуры слова и, вместе с нею, культуры мышления. Это – антропологическая катастрофа. С удовольствием (но без радости) перехожу к примерам.

*

Мат нынче уже не мат, а признак свободы словоизлияний и отсутствия догматизма в речевой деятельности. Если кто-то когда-то, обладая зачастую подлинным талантом, дерзал «сюсюкнуть» нечто из нецензурного, то делал это со страхом и изредка. Так изредка, как редко, например, бывают на базарах и вокзалах нобелевские деятели пера и шариковой ручки. А ведь в это же время на базарах и вокзалах многие люди всю жизнь живут. Живут и общаются соответственно. И вот, что получается: некто, услышав из именитых уст родной до боли глагол или соленое существительное, решает, что его способ речевой активности отныне канонизирован. Его фаллическое мышление отныне мнится ему классическим, и как Журден удивился, узнав, что говорит прозой, так и подобный персонаж узнает с радостью, что говорит на языке всемирной литературы.

*

Теперь дам место пространной цитате. Она принадлежит Дмитрию Бобышеву – известному поэту из числа «ахматовских птенцов». Речь пойдет об одном столкновении поэта с небезызвестным Юзом Алешковским, столкновении, имевшем место где-то на конференции в Лос-Анджелесе, и происшедшем по поводу ненормативной лексики в русской эмигрантской литературе. Слово участнику перепалки:

«Разумеется, мат — явление сугубо отечественное, но процветал он прежде лишь в быту. В эмиграции нередко могли оскоромить свои тексты Аксенов или Довлатов, в ту же сторону срывались порой и другие вольные литераторы, но Юз Алешковский сделал сквернословие основным стилистическим приемом, а сам он стал некоей “антизвездой” абсценного карнавала и, конечно, ближайшим предтечей карнавала российского. Помню, как в кулуарах того же лос-анджелесского форума я, наконец, решил высказать Алешковскому, да и другим литераторам, там присутствовавшим, свое мнение об этом речевом явлении вообще — и в быту, и в литературе. Я сказал, что в каждом бранном слове слышу и буквальный, и символический его смысл и потому совершенно не приемлю словесную похабщину».

Прошу вас обратить внимание, что отношение Бобышева к слову молитвенное, мистическое. Названный предмет оживает и является в слове. «Имя вещи есть сама вещь», - сказал бы А. Ф. Лосев. Следовательно, скверное слово, это не «пар из уст», а практическая магия и поедание-изрыгание словесных нечистот. Как же отреагировал Алешковский?

«Глядя в глаза и явно провоцируя, он обложил меня отчетливым матом. На провокацию я не поддался, а лишь сказал, что разделяю взгляд о. Сергия Булгакова, который предполагал, что вот именно это самое расхожее глумление над образом матери и, следовательно, образом Богородицы, а следовательно, и всей земли нашей, в каком-то тайном, магическом смысле оказалось причиной российских катастроф и злодеяний».

Это место прошу отметить или даже законспектировать. Наш, недисциплинированный в мыслях и слове народ, достоин того, чтобы быть названным «народом черноротых», если взять во внимание тонны словесных помоев, изливающихся ежесекундно из русских ртов. Эти помои льются всюду, и святынь не щадят. Словесные гадости мы и за грех не считаем. О! Какое это заблуждение!

Итак, внимание! Здесь один из корней, той разветвленной системы нераскаянности и бытового безбожия, которые сокрушили Русь и издеваются над нею доселе. Речевой этикет редко проявляет нас, как Святую Русь, но чаще, как преддверие ада.

Бобышев молодчина. Он правильно мыслит и правильно действует. А что же визави?

«На это Алешковский покрыл матом и христианскую святыню, и нашу с ним общую родину. Я, видя, что он полностью саморазоблачился перед братьями-писателями, а в их числе и перед Довлатовым, плеваться посчитал неприличным, повернулся и ушел. Я был уверен, что уж кто-нибудь из присутствующих такую красноречивую сцену обязательно опишет, и в этом не ошибся. Ошибся лишь в том, что недооценил изощренного писательского умения лжесвидетельствовать. Тот диалог все-таки описал Довлатов (и поздней эпизод был опубликован), только я в нем присутствую под своим именем, а мой оппонент выступает как “писатель Н. Н. с присущей ему красочной манерой”. Таким образом, свидетель скрыл имя обидчика, а оскорбленного меня выставил красоваться среди опозоренных святынь. Пользуюсь случаем, чтобы восстановить тот эпизод в его полноте».

*

Все, ради чего я завел этот разговор, сводится к следующимм тезисам:

1) Качество жизни человека, как существа умного, прямо зависит от культуры его мышления.

2) Культура мышления человека выражается в культуре или бескультурье его слова.

3) «Черноротые» люди не могут быть счастливы, поскольку их словесная жизнь обличает их одержимость.

4) Разница между «черноротым люмпеном» и «черноротым интеллектуалом» отсутствует напрочь. При этом «интеллектуал» хуже люмпена, и если у разболтанного народа появились писатели-сквернословы, то ждите беды.

Употреблять слово «свобода» в его Евангельском контексте мы все еще не научились. Зато бесовские смыслы этого слова, несущие осквернение и разрушение, падшему человеку гораздо ближе. Но область действия слова есть область христианской ответственности, поскольку христиане – служители Бога-Слова воплощенного, и словом «свобода» должны пользоваться не для оправдания греха, а для приведения жизни в соответствие с Божиим замыслом.

http://www.radonezh.ru/analytic/17648.html