Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

"Ягодки графа Шампанскаго" с последними на август 2018 добавлениями

ЯГОДКИ

Не только читатели, но и критики, да и сами коллеги-литераторы мало что знают о графе Шампанском. Можно сказать, что почти ничего. Зато он, судя по его "Ягодкам", знает о нравах своих собратьев по перу многое, предпочитая, однако, высказываться лишь изредка, да и то в краткой форме. "Ягодки" – это, по существу, дозревшие "Цветочки" его неравнодушного внимания к литературной жизни, к тем занимательным позам, что порой она принимает. Его сиятельство и сам бывает непрочь погарцевать на клавиатуре своего "Макинтоша", хотя и сознаёт, насколько его максимы и афоризмы уступают высоким образцам, которые были установлены в родной словесности великими предшественниками: Козьмой П. Прутковым и Дмитрием А. Приговым. Будем же снисходительны к его вполне похвальным устремлениям их достичь.

Публикатор

В доброе подражание св. Франциску

Я друзей бы пивом да сосисками
потчевал, цветочками ассизскими…
Но для тех из них, кто стали гадкими,
цветики уже созрели ягодками.

Автопортрет

Весь – багров от многих злоб,
но не внук, а дед.
Кто ж – интеллигент я, жлоб?
Если да, то нет…

Именитому собрату

Поэт в России больше, чем поэт.
Но, пальцы веселя валютным глянцем, –
пророк он? Провокатор? Да и нет.
Ещё бы стать ему американцем.

Там и сям

В партии сей состоял он и сам:
"Коммунисты, в Нью-Йорк!" – под конец написал.
И – со льготами "беженца" – сям и осел.
Мол, а ты, диссидент отсидевший, осёл.

Ошибочка

Для безработных с Бруклинского моста
(через Ист–Ривер перекинут он)
перелететь пришлось бы, что непросто,
весь Вавилон манхэттенского роста,
чтоб угодить в чернеющий Гудзон.
Сидел бы, рисовал бы ОКНА РОСТА…
– Не знаешь – не пиши. Таков закон.

Закон естества

Амур порой стреляет мимо.
А антипатия – взаимна.

Прах певца

Как ни в сказке, ни в пародии –
дети прах папаши продали
в нелюдимую страну,
мать оставив спать одну.

Палиндромоны

Тя по морде ведром опят.
Палиндром – и ни морд, ни лап.

Азбука жизни

Абы выгадать её, жизнь,
желези–ка кулак–многоперст,
преступив в холёном лице честь.
Уф, хоть цель видна.
А в чаше – щель.
Верещи без веры теперь:
– Эх, и дряхлею я…

Собрание сочинений

Писательницы нет, а имя есть,
и – славное, но не в её же честь!
Возьми великий старец часть свою, –
что б от неё осталось?
Интер–фью…

Речение

Человек – это звучит горько.
И – грустно.
Как говаривал златоуст
Заратустра.

Поправка к классику

Беспримерный спор когда-то
шёл у самых Райских врат.
– Всё куплю, – сказало злато.
– Всё возьму! – вскричал булат.
– Всех сгною... – смолчало блато,
изливаясь в Ад покато.
В остальном был Пушкин хват!

Как правильно?

Чехов для закусыванья водки
вычистил селёдку с головы…
Или от хвоста? С его наводки,
усомнившись, правильной повадки
я уже не вычислю, увы.

Со-перники

Ходят нераскаянные
братья по перу-с:
Авеля из Каина
вычесть не берусь.

Жмеи

Старые, стервы,
а злые:
жалуются, чтоб их жалели,
а – жалят!

Обратная перспектива

Что было в молодости невероятным,
оказалось просто судьбою:
он стал мёртвым лауреатом,
а ты – живым, и – собою.

Братцу-чайнику

Смеяться и прыскать горячим
не надо бояться, паяццо!
Калясь по-пустому, раз-плюнуть
в калеку раз пять распаяться.

Двуязычие

Who is who? – спросил я Галю.
Та ответила мне: – Ты.
Тоже – душные цветы
слухом я не постигаю.

Точка зрения

Давид увидел удода.
Удод – Давида.
Два вида.

Услуга

– Дрочишь, Володинька?
Вот тебе карточка: дроля.

Русский спор

– Да нет!
– Нет да!

Классик

Умеренность и аккуратность,
в косую линейку тетрадь,
во рту языком упираясь,
он пишет, потея, стараясь…
Четвёрочка, больше не дать!

Голос редактора

Книга, к ноге!

Бывает и такое

Поэтика поэта.
А этика – поэтика.

Слухи и факты

Вы слышали? Поэт такой есть – Лосефф…
Нет, вовсе не философ.

Рифма-пифма

Давят обе – любовь и обувь.

Вспоминая Леонида Мартынова

„Вода благоволила литься.
Она сияла, столь чиста,
что ни напиться, ни умыться,
и это было неспроста”.

Ей нехватало ила, кала
и дряни, что даёт завод;
свинца и ртути нехватало, –
пародии наоборот.

Совет доктора Даля

От изгаги
жуй, главное, гречку,
Маёшка!

Перспектива

– Вот, Стасик, подрастём, –
педерастами станем.

Случай

Пошёл по Невскому гулять,
и – глядь!

Басня

Однажды соловей пел соло.
Тут птица–пиздрик рядом села.
Казалось бы – дуэт?
Но – нет!

Наблюд

Рождает время
своих героев –
певец сортиров
Тимур Запоев.
Герой сортиров
Тимур Кибиров –
хоронит время
своих кумиров.

Из бани

Даша вышла – и шагу!
Намылась: до скрипа в пупу
и до писка в пиписке.

Запирка

Любо Катиньке покалякать,
покакав.
А что как – никак?

НЛО

Зоилы! Вы понятны, палы-ёлы:
плюётесь, быть замеченными чтоб…
Жолковско-златоносо-богомолы!
Я распознал суть вашу: стёб.

Эпитафия

Славу любил, а славян не терпел.
Преуспел.

Каждый по-своему

Мне хочется сказать
не Бродский – Джугашвили,
поскольку оба
Мандельштама задавили.

Похороны Сосо

Венеция. Эксклюзивная акция.
Презентация праха. Разборки у гроба друга.
А также – перформанс и инсталляция.
„Похороны Бобо“. Но более грубо.

Раскрутка

И – вширь! И – в толщь! И – ввысь!
Гора родила „Кысь”.

Тайное и явное

В чём, скажи, душа букета?
Вся навыверт, посмотри…
Верно. А душа буфета –
в том лафитничке внутри.

Парадокс

– Мужчинам отмщу, – втайне думала дама.
– Возьму вот, и дам.
Возьму вот, и дам. В-о-о-о-н тому.

Максима

Мейнстрим стремится в пропасти анала,
не впасть туда есть доблесть маргинала.

Памяти Северянина

Обломки клавира.
Бемольно-банально,
и – спето.
Свет Мира – цветы на могилу поэта.

Хвостенко

В чём протекли его боренья
с самим собой –
курить ли, пить
ли? Вот вопрос. Но только пенья
не прерывать. Не то – кубыть!
От ноты „до” до ноты „от” –
Сайгон, Пном Пень…
Пнём пень, Пол Пот!

Хиппи

Братец Кролик! Ты, хотя и мал ещё,
велика к тебе моя морковь.
Ты ведь чем обычно занимаешься?
– Травка, ухи-ухи и любовь.

2000

Чтобы серебристый овен и золотистый лев
баловались бы в детских ласках,
человечество должно вернуться в хлев,
туда, где Младенец в яслях.

Горбовскому

Пора бы, Глеб, и самому
знакомых угощать,
чем, налетевши, как самум,
из них деньгу качать.
В последний раз с тобой под Дум–
ой, испытал я стыд.
Ну, ничего. А всё ж подум–
ай, разве станешь ты?

Виньетка с кавычками

„Однажды я с американской воблой
на съезде «слависистов» флиртовал,
и, по английски выразившись Vo blya,
себя глагольно с нею рифмовал.”
Ну, что ни семиотик, то – бахвал.

Эпитафия

Была в славистике такая запятая,
о ней одно известно точно:
жила, себя питая.
Стала – точка.

Назидание

Мотри, Матрёна!

Об оригинаниях

Дискурс приметил парадигму –
и – хвать ея за низ,
за хвост!
А в страсти спутал клизму и энигму.
Родился Модернизм…
Но – слишком Пост!

Премия «Северная Пальмира»

Гордин – в жюри.
Так на что же он, в принципе, годен?
Гординых – брата с отцом –
выдвинул в гору герой.

На неполучение Еленой Шварц
премии «Северная Пальмира»

Как уже не могут мерины
за кобылками скакать,
так поэт благонамеренный
пишет, – Кушнеру подстать:

скушно, сути не касаемо,
и почти не вороват!
Значит, по чистописанию –
пять. Садись, лауреат…

Опасная дружба

Найман на слово не туп,
но, подобно бритве,
полоснёт, и сразу – труп
враг в печатной битве.
Ну, а если – взбрык – не так,
то и друг
вдруг станет враг.

Разочарование

Открыли Марс. Но там пейзаж неброский.
Похоже – как поблизости в Небраске.
Или, скорей, в Неваде или в Юте…
Нет, всё–таки Америка – уютней.

На антологию «Поздние петербуржцы»

Чем плоха антология эта?
Тем, что там топором и помоями
Топоров привечает поэта.
Тавтология это, по–¬моему…

Ай да Пушкин!

Алешковский – и премию Пушкина
получает от немцев… Каков!
В переводах, должно быть, упущено:
немцам – Пушкин, что русским – Барков.

Укоризна

Бабу бы вываял, балабол!

Спор с Некрасовым

– Выдь на Волгу!
– Чтоб волком повыть?

Кто правит бал?

– Мы правим бал! – всё тех же ртов орава…
Идёт литературная халява.
И чем их угощает Сатана там,
определит патологоанатом.

Блогеру – по сKуле

Что ты виляешь хвостом, как и всем?
Кошечка–Гарфильд, я сам тебя съем.

Несуществующие персонажи

Подпоручик Киже и…
поэт Кенжеев.

Просто ради рифмы

Есть много симпатичных девушек.
А в нашем возрасте…
Да где уж их!

Позднее признание

Стихли стихи…
Но к таким–то годам
и у Осляби
силы б ослабли.
Цитру кому передам?
Дамам, вестимо…
Какой–то из пишущих дам!

У райских врат

Спросил у нижних Пётр:
– В чём грех его?
– Увёл у Бродского Марину!
– А сами! Кто по мелочи не спёр?
Добыча у него –
по чину.

Эмили или Елена?

Была девицей. Хлоп. И померла.
А выяснилось – гений!
Жила средь нас такая же герла
с тетрадкою своих стихотворений.

Ордынец

Отец и сын (без третьего лица)
не слишком ли в журналах разбалован?
Туда–сюда таскают молодца:
он в цирке протопоп, а в церкви клоун.

Сердце красавицы

Разбила сердце мне, что было – факт:
глаза, фигура, волосы, как смоль…
А красота ушла, и вот – инфаркт.
Разбилось сердце у самой.

Тюремный приговор

Садись, садист!

Оправдание любви

Пипка и попка,
папка и мамка –
просто, как пробка:
глупо и крепко.

Лимерик

Дочь полковника Галя,
если мне не солгали,
дисциплине верна,
потому что она
всё же дочка полковника – Галя.

Переложение с английского

Ты крут, и я ведь крут.
Но кто кому надгробный дал салют?

Памятник

В Москву, в Москву!
Приехал он,
задрав главу,
считать ворон:
– Пошли вы нах,
плюю на всех,
держу в штанах
свой детский грех.


Кто есть кто?

Вы думаете – там Бродский? Нет!
Это его ваятеля автопортрет.

Колыбельная

Видно, верному –
медленным быть велено:
сквозь жизнь доехало только сейчас...
Вот и не спрашивайте, по ком колыбельная.
Она ведь – по любому из нас.

Муму

Один Герасим (по уму)
стал поучать, как жить:
крепить мораль, любить куму...
Её б и утопить!

Поросёнок Нах–Нах

Полуболтун, полусовец–
стал полным наконец.
А коли нехватает «кий»,
он для таких на кой?

Блюз

Жил в Нью–Йорке неясный талант, мой сосед.
Жёнка, вроде, гуляла, – он, кажется, нет.
В ус, однако, не дул, рисовал измочаленных кляч...
Отруби ему бошку хотя бы за это, палач!



Шарада
«Крив был Гнедич поэт...»
Пушкин

Здесь первый слог орёт матрос,
которого унёс
коварный шторм.
Второй – кротом
копает ухо, но притом,
как 1000 слепых старух,
увы, Соснора глух.

В зале ожидания

Гостей у Танатоса
позабавить хотят:
минуты тянутся,
а годы летят.

Херсонский вопрос

Сколько можно жевать всё то же:
все ли уже поэты — евреи?
Или ещё кое–кто, похоже,
затесался туда, где гои и геи?

Весна

Погода педофилится,
как лядвии Лолит:
попала под влияние
Владимира Набокова,
виляет юбок около
и в брюках шевелит.


Часы Патриарха

Брегет:
есть? Нет!
Ах, эх...
Врать – грех.

Ударим:

Позитивом по объективу,
объективом по негативу,
а объектом – по морде!

Речь поэта о Евро–2012

Поэт в России меньше, чем игрок:
когда стишки не вышли, он меж ног
хватает граждан прямо за футбол,
в свои ворота забивая гол.

Ильич на броневичке

Нобеля бы дать
(и – взять!)
бандиту,
кто Ленину в зад
всадил динамиту.

Совет долгожителя

Пешеходы! Живите подольше,
для чего не жалейте подошвы.
Ни за что не вдыхайте бензин
и держитесь, держитесь подальше
от машинных и шинных резин.

Жизненный путь

Ползу по злу...
Узрю ли пользу,
или всё зря?

Культяпки

Культ Лысого, Усатого и – ах! –
Картавого, Хрипатого и Цоя
сумел бы прекратить лишь Патриарх,
когда бы сам – копеечку, да стоя.

Бунт усмирённый

Курочиться, корячиться и корчиться
не только ты, но все осуждены:
за то, что, мол, поел того, что хочется,
за то, что, мол, поял не той жены...
Но усмиряют наш поход за – ны:
часовня, крест, берёзовая рощица.

Домашний адрес

«Мононин двор» – и клёник, и калитка.
а сзади ясень осеняет дом,
где двое нас плюс золотая рыбка
с Матиссовой афиши под стеклом.
К обеду – стопка водки, а потом...
Потом, потом... Кто знает? Счастье зыбко.

Счёт 1 : 2

Ермолов, брось! Не покоряй Кавказ.
Теперь они – и в хвост и в гриву – нас.

Кремлёвский лауреат

Ты получил «по праву и по чести»,
свой лавр, но – от кого?
И с кем же вместе?
Награждены вы Иродом царём
вдвоём с литературным упырём.

Путин и Распутин

Он из Парижа мордой вышел
и – к Путину на рандеву,
но не в Москву – в мордву...
Увы, не выше!

Рецензенту книги "Зима"

Под советскими обоями –
то ли критик, то ли клоп
из кровавых алкоголиков
по фамилии Угольников...
Башмаком его бы – хлоп! –
и разделаться с обоими.

Как малолеткам – памперсы

Антилопам пампасы,
генералам лампасы,
актёрам аплодисменты,
а поэтам нужны комплименты.

За белых или за красных?

Когда тебя, Иртеньев, блажь
погонит за рубеж,
решай скорей: ты клоун Бланш
иль Руж с оттенком Беж?

77

Вот и к нам приходят Оры
и несут 2 топора,
5 минут дают на сборы,
брык и мык et cetera...
Как изменишь ход вещей?
А никак. И – вообще!

Почти по Гончарову

Когда–то был он битником... Постой!
Зачем теперь о нём гуторю я?
Да незачем, конечно же... Отстой.
«Обыкновенная история».

Мера

Поэты ценятся по росту и по весу,
а я по русскому судил бы языку.
И если пустит кто «кукареку»
на лэнгвиче заморском, тех – по фейсу!

Эхо

— Надо водку пить!
— Надо, вот, купить...

Привет Франсуазе

Bonjour, старость!
Adiue, страсти...
К чему стараться?
Вы — смерть?
Здрасьте.

Молодёжные журналы

Есть «Юность»,
где поэты начинают,
и «Дети РА»,
где дрочат и кончают.

Нежелание писать

Не хочешь писать? Не пиши.
Привал возьми для души.
Просто побудь в тиши.

На свержение Ленина в Киеве

С крещения Руси протЕкли
тысячелетия ли, век ли,
пока вконец Перуна свергли.

Майдан

Имея атаманшу Юлю
и двух богатырей Кличко,
вы Крым чудовищно продули,
играя с Дьяволом в очко.

Суть сериала

«Я думала это весна, а это оттепель...»
Я беременна не от тебя. Вот тебе!

Конечный пункт

Будь ты заика иль зазнайка,
хоть забияка — всё одно:
вот и платформа "Вылезайка".
Сойди, ступив ногой — в ОНО,
где смрадно, стрёмно и темно.

Теодицея

Физиологически — больно, кромешно...
Психологически — страшно, конечно.
Эстетически — ни в какие ворота,
А этически — бред бегемота.
Метафизически — тупиково.
А по-Божески — что ж тут такого?

P. S. Вянут цветы, гибнут скоты, коты, киты,
Так же, примерно, как ты.

Переводчик

Скажу вам для забавы, не со зла:
один чудак переводил осла,
орущего франкоязыко.
Но кроме крика,
что испускает сей заика,
он ничего не произвёл.
Осёл.

Глобальное потепление

Экологи кричат о смене климата,
и выгодно, должно быть, им это:
учёных степеней преумножение
и в тропиках каникулы блаженные.
Что же касается до населения,
ямщицкий пляс для них увеселения,
простуды, сквозняки и холода,
и дома с отоплением беда.
А плюнет Солнышко протуберанцем, —
конец и тем, и этим танцам.

Ориентации

Свелось на грех: пед, педофил,
к тому же педагог...
А я — ВЕЛОСИпедофил,
и, если б не затормозил,
я тоже пасть бы мог.

Звонок небожителям

Мне на мобильник добавили Оры минуты.
Боги Олимпа! Убавили б лучше года.

Сквернословие

Мат отправим к чорту на хер,
запихнём обратно в рот
тем, кто Мазох или Захер,
или хуже — доктор Фройд.

Сторублёвка

Уберите Аполлона с денег,
или пусть он трусики наденет
хоть какие, кроме кружевных,
потому что порно хуже в них.

Разность потенциалов

Один у всех рубильник на меху,
что жизнь включает и сидит в паху.
Зато и выключателей без счёта
Во всех местах, где заболеет что-то.

Происхождение

Украинец по матери, русский в отца,
кто я — по частям ли, вкупе ли —
американский хохло-кацап,
когда-то родившийся в Мариуполе?

Такие вот дела

От стариков какая польза?
Они бы ого-го! Да только поздно.

А так они бы хоть кого — за пояс!
Но к терминалу их подвозит поезд…

Ночной диалог

— Гоги, у меня невралгия...
— Да не врала бы ты, Гия!

Февраль на Таврической улице

Братец-чайник строит лодку
на четвёртом этаже.
А стукач кропает сводку
на меня ещё уже...

В ресторане

Где еда, на бедность рифм не жалуйся.
Взял меню, «легко разжал уста»
и на выбор заказал с листа:
— Сделайте поджаристо, пожалуйста...

Где жить хорошо?

Хорошо, брат, в Америке, дома:
всё удобно, доступно, знакомо.
А на родине трата и убыль, —
под угрозой «своих» Мариуполь,
у «своих» же иных мой Петрополь,
бейся лбом хоть о стены, хоть об пол!
Но достиг я, что долго искомо:
хорошо, брат, в Америке, дома.

Голос из ямы (оркестровой)

Отдайте cantabile!

Халлоуинские маски

— "Димка" Бобышев у "Женьки" Рейна,

вероятно, чего-то отнял...

Неужель — у жены ожерелья

или средства от ожиренья?

— Он от "ОСЬКИ" отъял идеал!

Прогулка

Рука об руку, нога за ногу,
туда-сюда, взад-вперёд…
То ли мордой в блюдо,
то ли рыбой об лёд.

Географическая новость

Попокатепетль встретил Лимпопо,
и они похлопали друг друга по по по.

В Книге лиц

Фамилии должны быть незакатны,
а не в крапиве где-нибудь за баней:
вот, например, какой-то Музыкантов
взял, нахамил и тут же был забанен.

Тоже технология

Раньше писали стихи-паровозы
(что-нибудь про партию и про колхозы),
сквозь цензуру тянувшие поезда,
где везлась вольная белиберда.

А нынче лирические бегемоты
переключились на автопилоты,
тиражирующие без конца
пережёвы вчерашнего образца.

Хрюшка и трюфель

Как хрю найти сумела трю?
А по созвучью, — так я зрю.

Лозунг

Авангардъ — это арьергард сегодня!

Вдвоём

Два весёлых старика:
у неё болит рука,
у него — все жилы.
Счастливы, что живы.

Что слаще

Вам пахлаву или халву?
Мне лучше похвалу.

Метеорологическое

Натюрморт это термометр
по Реомюру!
И —рюмочка на юру.

Версия Наймана

Повесил Чехов дробовик на стену,
а тот возьми и выстрели, да в сцену,
где драматург пургу актёрам нёс...
А говорят — туберкулёз!

Эллин

Кто в кудрях у Феогнида
свил гнездо? Конечно, гнида.
Да поэт и сам пригож:
чуть не Путин, тоже вошь.

Модификация

Нет, не классическую розу...
Но удалось Нобеляку
не что нибудь, а кукурузу
привить к советскому дичку.

Народные чаяния

Уберите Ленина с денег,
но верните Сталина взад.
Чёрта в Ад куда-нибудь деньте,
а потом опять на фасад!

Оттуда не возвращаются

Вернул бы Сталина Хрущёв
обратно в мавзолей,
тот стал тогда ещё б
коварнее и злей.

Конец лета

Цветы, цветы, цветы, цветы,
цветы... И — ты!

Лосев о Бродском

“Вот уж правда — страна негодяев:
и клозета приличного нет…”

Доносчик и о ком он — оба-
два шовиниста-русофоба.

Быть знаменитым некрасиво

Наказание поэтам —
это памятники им.
Мы вот именно поэто-
му в безвестности сидим.

Тыковка графа Шампанского

Я — Халлоуин. А ты кто?
А я сластей мешок.
И — тыква
страшная, как заворот кишок.
Как этот вот стишок!

У Адских врат

Оглянулся иль нет — не казни ты себя, корифей!
Боги так или эдак тебя обманули б, Орфей.

Король стёба

Сумев очаровать и Путина, и прессу,
сумел оклеветать он даже Мать Терезу.
Да, он хорош и в шарфике, и без...
Но — бес.

Миру мир

Рукопожатные! Пожмите руки не-,
поскольку сами не вполне...

Долголетие

Мафусаилу Вечный Жид
«Ты слишком молод,— говорит,—
не вечность ты, сырьё её.
Сначала поживи с моё».

Пара фраз

Я и мой комп остались вдвоём.
Так чем же мы не компания?

Иконография идола

Он сын фотографа,
НЕМНОЖЕЧКО Нарцисс...
Но столько карточек его,
что обос... цысь!

Антиамериканизм

Среди драчливого семейства
как образец Америка имеется –
питательная, хлебная страна.
Ей хорошо завидовать, она
козла античного заместо...
Ей мстят студенты, лузеры семестра...
И, кроме прочих, левая шпана.

Формула литературы

a + b = c
Это как пуля дум–дум и муха це–це:
гениальность в моём понимании –
талант плюс поток графомании.

Другое мнение о Вселенной

Эм Цэ квадрат равняется... Однако,
кто б мне исчислил скорость мрака?

Поздние мифотворцы

1.
Поскрипываем пером
в постскриптуме.

2.
Не написать ли в автобиографии,
что был я всех умнее и первей,
что мне учёной степенью потрафили,
ну, скажем, в Стэнфорде?
— Поди проверь!

Ахматовские сироты

Бают, каждый третий был сексот.
Нас, прикинь, четыре.
Стало быть, один уж точно — тот...
Толенька, не ты ли?

Уже не узнаешь

Кто-то, конечно, стучал...
Кто-то, кто был между нами
с самых ещё молодёжных начал
(по принужденью? по найму?)
хоть и «Пойму» чудесно точал и читал...
А — не пойман, не Найман.

Ай да Бунин!

«Затоплю я камин, буду пить...»
Хорошо бы кукушку купить.

Гарику

Ты бы не трогал мой народ:
его кто только не марали,
а он, как твой, туда же прёт,
подтёршись листиком морали.

Тем временем

«Я обнял эти плечи и...» вздремнул,
а Бобышев Марину умыкнул.

Домашние отношения

«О, Русь моя! Жена моя! До боли...»
В уме теперь иное просвистит:
мы поменяли гендерные роли,
и ты уже, Россия, трансвестит.

Не зажигают

Не выходи из гроба,
не совершай ошибки:
спички твоего стёба
шипят, издавая пшики.

Нобель

Бродский, с плешки сняв венок
и сложив его у ног,
застегни тому сандалии,
кто там будет «и так далее»...

Попытка пошлости

Однажды некая... звезда
(о возрасте — ни слова, как всeгда)
от счастья частого взяла и облысела...
— Не правда ли, Катюша, Эва, Элла?

Harrasment

Коварно подписуясь «Аноним»,
как много дам вчинили иск дедам,
когда-то их склонивших на интим!
— Зачем же не сказали вы «не дам»,
прелестницы, когда склонялись к ним?

Узы и скрепы

От политики, Родины, телека
отвернусь, проклянув сгоряча...
А девичьему слову «бретелька»
присягну, если слезет с плеча.

Парадигма

Не я тебя породил,
но я тебя пародирую.

Только предположение

То, что NN приставлен был к Ахматовой,
по виду — шанс один из пятисот.
Но как ты вид за видом ни разматывай,
получится сексот.

Вот она где

Где русская идея? Ради оной
сто книг я перечёл, и все — долой!
А вот она — в петле у Родиона
Раскольникова под полой.

Обед по-военному

— Рота, есть!
— Есть есть!

Пуп Земли

Голубоватый дымок над грилем,
глот вина, и — жив человек.
Римляне правильно говорили:
родина там, где еда и ночлег.

Dmitry

Dmitry

ЧЕТВЕРО

Парк машин подъездной,
проходной полусад,
здесь 4 ствола вот так и стоят:
тёмно-серых, чешуйчатых до самого сростка,
там, где хвоя у них наверху
с виду нежёстка...
В облачных перьях над ними,
над местом видны
крыло-лапых 4 сосны.

Размахайны их профили;
патло-лохматое
время отхиповало когда-то...
Их неймёт ни сякой снеготай,
и — ни листопад, —
в зелени остовы их, не таясь,
покуда живые, стоят,
чёрным на небо наляпаны:
четверо сразу
всунуты в воздуха красно-надбитую вазу...

... старости и зари.
Врозь пока; но уже завелись визави:
закидон сразу двум,
а есть ведь и третий;
покартиниться хочется,
заново,
что упущено — встретить,
вспомнить былые рутины,
ритуалы тщеты...
Или же это 2 остывших четы?

То, что грело, то стало
прахом и пылью — из пыла.
видно, с первых примерок
всего-то и было:
рост
да совместные опыты по добыче блаженств.
А воздетые длани — не в местных традициях жест...
Им с отвычки бы пере-того это пары,
чтоб остро и вдосталь...
... Да то же и будет,
за вычетом, разве, удобства!

То же, и — боль невтерпёж
вызвездит обязательно,
если 3 плюс 1 у аншлюса расклёш.
Воли — с противоволями
столкновение лобовое;
любовь пожирается ревностью
и — обратно любовью.
Ни единого выхода,
крут и кругл треугольный мирок...
Плюс ещё один ёжится, одинок.

Одиночество —
вот венец абсолюта,
вот где слёзы разводами отольются...
Сладко ль с другими гореть? Сам сияй.
Одиночество — всех и вся...
Одиночество четверых,
даже с другими рядом,
даже древесное — под и над
пламенными
Парадизом и Адом.

Posted by Dmitry Bobyshev on 2 июн 2018, 12:06

from Facebook

Dmitry

Dmitry

Послушайте! Разве это не опера? Дмитрий Бобышев

Жизнь кадета Евгения Гирса
(быль)

1.
Рос на свете русский мальчик.
… Долго помнил он потом
белый пляж, курзал и мачты,
из ракушечника дом.

Дом, страна… И вдруг — руины,
мародёрский крик „Даёшь!”
По Руси, по Украине —
страх. И — гаже — тиф да вошь.

Комиссары, атаманы…
Как спастись от них? Куда?
И, внезапные в тумане,
встали серые суда.

Цвет — отнюдь не знак надежды,
а корабль — наоборот.
И, всё чистое надевши,
та семья идёт на борт.

(А с кормы всё мимо, мимо —
пли! — казак стрелял в коня,
плывшего за ним из Крыма…
Боже, так ли Ты — меня?)

Турки, греки, белги, сербы —
беглецам кто будет рад?
— Где бы так, чтоб как–то?.. Где бы,
чтоб куда–нибудь?.. — В Белград!

И стоят, томятся семьи
в канцеляриях с утра,
а на бебехи уселись
этот мальчик и сестра.

— Как сказать „Спасибо”? — „Хвала”.
— Ничего себе язык…
— Тут чужбина. Ты как малый…
Видно, баловать привык!

…Взрослым, где хотя бы трое,
надо выпить. Чуть. Потом
надо очень много строить:
церковь, зал собраний, дом,

клуб, газету, — словом, образ,
что Россия стала тут.
Чтоб театр, кадетский корпус,
благородный институт…

2.

Как узнали кадеты,
кто помолвлен из них,
так дразнились, как дети:
— Тили–тесто, жених…
А потом порешили,
где мальчишник играть:
— Приглашай в „Три шешира”
всю несытую рать.

Институтки–„смолянки”
для одной из подруг
шили платье, смеялись…
Запечалились вдруг.

Сватов, право, не звать бы…
Если будет когда,
то не скорая свадьба.
Прежде грянет беда.

И большая — без края —
мировая война.
Сколько судеб, кромсая,
раскидает она.

3.

Умирай, кадет, не зря, —
„За Россию, за Царя!”
Ну, а если ни России…
— Строй ровней держи, разини!

… ни царя, то как же так?
— Есть у русских старый враг.
Помни, помни перед боем
о сестре с невестой, воин.
4.

А вороны: карк, карк…
Надвинулся враг, враг.
Из пушечки: хлоп, хлоп, —
полкорпуса — в гроб, в гроб…

Молоденьких — в смерть, в тлен;
оставшихся — в плен, в плен…

5.

Кашей кормит — а не друг.
Бомбой метит — а не враг.
Светит солнца тусклый круг
в огороженный квадрат.

В середине — узники:
„наши” да союзники.

Без еды не проживёшь,
и откель её обресть?
„Наших” предал их же вождь,
не признавший Красный Крест.

Союзники кушают,
а „наши”–то скучные…

Но нашёлся без сереб…
От себя бы крал — да где?

Помогает „нашим” — „серб”,
то есть, русский же, кадет.

— Спасибо за корочку,
да на волю скоро уж…

6.

Не победа — свобода…
Не победа, но всё ж
долгожданная свадьба
и в „Шеширах” кутёж.

С „победившими” толки:
хвалят радостный труд
и рассветы на Волге.
„Выдь на Волгу!” — зовут.

Лишь один, оглянувшись:
„Там — пропасть задарма!
Вся Россия в минувшем;
то, что ныне — тюрьма”.

Тут дома „обобщают”,
там ¬¬— тюрьма. Где же путь?
и решают: с вещами —
в лагерь. Дальше уплыть.



7.

Нужно есть. Чертить и клеить.
Поднести. Убрать. Сложить.
Непрестанно и келейно,
и общинно — нужно жить.

Нужен дом. И клуб. И церковь.
Молоток и долото.
Только пальцы уж не цепки,
да и сердце–то не то.

В Новом Свете, после стольких
перетрясок — а живут:
в именинах и застольях…
И Россия стала тут.

Только ноги вот с отвычки…
И премного он устал
на кадетской перекличке
отмечать: и этот пал…

Пал, пал, пал — и тот, и этот.
Самому уже не встать.
Матерь Божья, дай кадету
со святыми почивать.

Смой следы последней боли,
на лицо его навей
шум небесного прибоя
вечной памяти Твоей.

Posted by Dmitry Bobyshev on 23 май 2018, 12:58

from Facebook

Русские терцины

РУССКИЕ ТЕРЦИНЫ

0.
Мала терцина. Смысл — наоборот.

Чем он крупнее (и — русей) — тем лучше.
На первой рифме гнешь дугою вход,

впрягая тезу — женское трезвучье.

За нею — ТРОЙКУ отзвуков мужских,
и — с тезой антитеза неразлучна.

Но, чтобы смастерился ёмкий стих,
пора готовить выход, как у Данта.

Есть девять строк. Всё высказано в них.

А на десятой — поворот: КУДА-ТО...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.
«Димитрий! Родину — и там любите!» —
с платформы выкрикнул один дурак.
Ответ зажало дверью при отбытьи.

Какая гвоздеватая дыра

под этаким понятьем разумелась?
— Из коей вышел, в кую на-ура

уложат с побрякушкою за смелость?
Спасибо, нет. Клубок моих обид
снесу на незасиженное место —

распутывать, высвобождать, любить.

2.
Да все — изгнанники, еще с Адама...
Кто Рай покинул, кто изжил Содом
в сознании. А мы так и подавно —

где нам похлебка варится, там — дом.
И все-таки живем и не плошаем,

и думается крепче о родном,

но не одним, как прежде, полушарьем.
Два опыта сомкнулись в полноте.

И, кажется, слова сейчас нашарим

вернейшие, насущнейшие, те...

3.
Во-первых, стыд. Лишь по тому резону,
КАК ОБОБРАЛИ НАС В РОДНОЙ ДЫРЕ!
Вкусноты разные — до горизонта,

черешня и арбузы в январе.

И больше, чем людей — автомобилей,
а воздух чист, что роза на заре.

Приветливые лица... Но — обидно:

ведь и у нас ТАКАЯ ЖЕ страна, —

с землей, с культурой... А живем — как быдло!

Всё — Партия? Да только ли она?

4.
Любезнейший, Вы — помните едва ли,
я — как вчера — столицу над Невой.
Довольство. Государыню на бале,

всю в белом, с бриллиантами рекой.

И государя на борту эсминца
«Сообразительный»... Нет — «Огневой»!

И вдовствующую императрицу...

И всей красы державной — торжество,
какое демократам и не снится, —

не правда ли, почтеннейший?.. — Чяво?!!

5.
«Мы Православье вывезли на Запад,

и Бога чтим ПО РУССКОМ ЯЗЫКЕ».
— Взгляд пулеметчика-белоказака,

и Чаша Евхаристии в руке.

«Мы против батьки-Сталина бороться
ПОЧАЛИ ФАЙНО, с пальцем на курке».

— За батьку-Гитлера твое болотце...

Но кто же — за — культуру и язык? —
«ДВУХБЕДРУМНЫЙ АПАРТАМЕНТ ЗДАЁТЦА».

И — подпись... — Диссиденствуй, Беня Крик.

6.
Девиз: «МЫ НЕ В ИЗГНАНЬИ, МЫ В ПОСЛАНЬИ».
Не всякий сможет. Мережковский смог.

За что и был кем только не ославлен.

Да, мыслями двоился мистагог.
Антихрист у него смыкался где-то

с Самим Христом. Лукавый завиток,

но в том и сущность! И она — задета.
И если что-то миру мы дадим,

так это — церковь Третьего Завета,

которая выгреживалась им.

7.
Поэзия была, как волшебство.
Поэты слыли чем-то вроде солнец,
слепительно влюблялись, кто в кого:

в прекрасных незнакомок, в тьму поклонниц,
в Любашу Менделееву, увы...

При том — глядели в Слово, как в колодец.

Живой водою брызгались, волхвы.

Злом любовались — всласть. И все ж неплохо
посеребрили век. А мы? А вы?

По нам ли будет названа эпоха?

8.
«Ну, что они увидят здесь у нас

из окон интуристовских отелей?»

Да будь на всех единственнейший глаз,

увидели бы, если б захотели.

Но: хорошо — в уродливой толпе —
с добротною одеждою на теле

чужие взгляды привлекать к себе.
Вещать: «Пожалуй, темпами развитья
вы — впереди, но техника слабей...»

«Позвольте сигаретку?..» «Шюр, возьмите!»

9.
Утопли в ораториях, балетах
и юбилеях. Снова юбилей.
Идет страна семидесятилетних

к семидесятилетью. — Да, налей!

Той, что мозги прочистит, нашей горькой, —
уже не лезет никакой елей.

— Так что же мы? Давно скользим под горку,
а с «Похвалою глупости» Эразм

за столько лет не устарел нисколько?

Склероз, бахвальство и маразм, маразм...

10.
— Мы Запад. — Нет, еще какой Восток!
— Смотря с какого края горизонта...
Мы сами по себе — таков итог.

Меж двух сторон распаханная зона
(нет паспорта — и сразу виден след).
И эта жизнь в колхозо-гарнизоне

всех единит и делит: да и нет.

Все — против нас или за нас...
Да полно! — Хвала Создателю, есть Новый Свет,

где можно век прожить, о «нас» не вспомня.

11.
Когда бы Волга в Балтику текла,
тогда предположительно иначе
сложились бы все русские дела.

Наверное, заполонили б наши

Европу. Но и немец бы успел

Россию взять — до Октября, чуть раньше...

А то и — католический удел,
на радость Чаадаеву, навеки...
Тогда бы турок не задарданел.

Да и варяг не закатился в греки.

12.
Всё из-за слов полуторех — «И СЫНА»...
От тех отбавить или нам придать —

и кафолическая — в Духе — сила

в какую изошла бы благодать!
Равновселенски обе главных Церкви;
не можно так: и чтить, и разделять.

Но — в кесаревых целях — мы не цельны,
в небратстве живы, вот и мир — жесток.
И только Крест соединяет в центре

Мгновенье, Вечность, ЗАПАД И ВОСТОК!

13.
Программа «Время»: в Таллине плюс 5
и минус 50 под Верхоянском.

— Как разность эту вместе удержать?

Ведь мы физически на части хряснем.

— Да. Только силой... Прочее — не в счет.
Публично каются Якир и Красин,

а телевизионщик ловит, чёрт,
нарочно, микрофон — на фоне носа.
Смешно? Здесь даже время не течет,

погрязшее в пространстве високосно.

14.
Еще?! Нет, православные, не надо, —
и так уж на полсвета расползлись.

Но щит Олегов на вратах Царьграда

все тешит неотесанную мысль.

Культ силы есть. Но нет былой культуры —
империя при том теряет смысл.

Зато и подданные злы и хмуры:

за всё, про всё — в карманах ни шиша.
И лишь орут, поддавши политуры:

Мы веете сильнее! И — гуляй душа!

15.
Вся жизнь — противоборство с этим танком.
Он прет, а я (казалось мне) храню

ключ — развинтить чудовище! Да так ли?

Как тянет нас на теплую броню!
Мальчишество? А что! Вскочить на панцирь,
и — дать по мировому авеню...

Приятно сознавать, как мы опасны.
И горько говорить: «Я ж говорил!..»
А если не успеешь окопаться —

«Вы — Божий бич!» — приветствовать атилл.

16.
Оставленный средь белобурых пург
гранитоносец, золотые шпицы, —
почти не оскверненный Ленинбург

(Москва-сарай пригодней для столицы)
с тяжелою осадкою бортов
серосуровым крейсером глядится.

Подобны крабам пятна от орлов,

подъяты якоря во тьму и зиму:

«К ПОБЕДНОМУ ОТПЛЫТИЮ ГОТОВ!»

— Куда ж нам плыть? Вестимо, на Цусиму!

17.
Бесстыден, и любезен, и свиреп, —

ни дать, ни взять, как Цезарь у Катулла, —
тяжелой государственности вепрь

в гнезде орла воссел короткотуло.
Ты скажешь: — У Истории в хлеву
свинья согнала курицу со стула...

— Но я-то на земле впервой живу!
Не наблюдал я, как летели перья,
но, кажется, увижу наяву

кровавый жир последней из империй.

18.
Солдаты, кони, девы — все крылаты.
Орлы двуглавы. Всюду буква Ять,
скрещенные мечи, эмблемы, латы...

Поэзии одическая рать...

Конечно, безобразничали в Польше.
И дома — тоже. Но, по правде взять,

сравнительно с теперешним — не больше.
Гаремы заводили? — Так, Ахмет,

и звались христианами... О, Боже:

скорбеть об этом — да. Вернуться — нет.

19.
А что, когда «в минуты роковые»

и вправду призовут? Сказать, что нет,
мол, нездоров, простите, всеблагие?

Почтительнейше возвратить билет?
Да что гадать! Давно уже призвали,
куда вставляют клизму, — так поэт

(не тот, конечно, что стоит в начале)
изволил выразиться, Ваша честь.
Все пьяны. Экономика в развале.

Какое там блаженство! Хлеб-то есть?

20.
Послушал — как помоями умылся:
мать-перемать; совсем уже дошли...
Отец Булгаков знал: в глубинном смысле

здесь — гибель Богородицы-земли.
Она от осквернителей приметно
уходит из-под ног, и — ай люли!

— Все балуешь оральным экскрементом,
а вместо Родины — давно дыра.

И что? — ухватисто да искрометно:

— Так перетак ее, et cetera...

21.
Не потому «Свобода или смерть»,
что, мол, на эшафот идут герои,

а потому, что стыдно разуметь

большой народ в короткоштанной роли.
«Хвали начальство, а не то: бо-бо!»
Молчать, мыча? Доиться по-коровьи?

Выслуживаться: пиль или тубо?

Когда бы камнем, как бы от — вращенья,
не вылететь — то было б не слабo,

а сладко умереть от... отвращенья!

22.
Бывало, едешь, вскинешься от дремы,
на лица глянешь — оторопь берет:

в какие всё же рыла «из дярёвни»

повыродился Муромец-народ!

В картофель человеческий... Породу
давно уже повывели в расход.

Теперь и к генетическому коду

полезли — «бормотухою» травить...

А встретишь личность — так летит к Исходу

в Мордовию. Или в ОВИР — фьюить!

23.
Жилось, признаться, именно что жутко:
размазан был какой-то ровный страх.

И сверх бывало, в виде промежутка,

навалится, и чуешь: дело швах.

И думаешь: вот в Доме на Литейном
твой следователь роется в делах.

Очередной донос подколет с теми,

и папку — между папок, в тот же строй...
А та — полна. Не лезет. Значит, время

брать субчика. — Нет, ворон, я — не твой!

24.
Срок отмотал, судьбу благодаря:
«Я в будущем России поселился!»
— Как? Неужели — снова лагеря...

«Скажу лишь: изолирует солистов,
но хором пользуется дирижер.
Вот: демократы, националисты,

религиозники — влезают в спор.

А власть всегда ролями управляет
наличными — так было до сих пор.

В Мордовии, меж тем, готов парламент...»

25.
«Увижу ли народ освобождённый?..»

— Не Пушкину, так Блоку довелось.
Антихрист ли, Христос краснознамённый

гульнул, и снова в рабство впал колосс.
— Увидим ли его в духовной силе?

Ведь это все, что нам хлебнуть пришлось,

по вкусу лишь КЛЕВЕТНИКАМ РОССИИ.
Кого винить? Не ясно ль дураку:

мы сами проворонили, разини,

какую Родину!.. Россиюшка — куку!

26.
Нет частной собственности — есть продукт,
но трогать не велел хозяин-барин.

А как не взять: другие украдут!

И тянут всё и вся в худом амбаре

(да с гаерством: «да я вас попросю...»):
тотально — толь и тюль, на стройке, в бане,

котам песок, объедки поросю

(«Ну, мыслимо ли жить с одной зарплаты?»),
пока страну не разворуют всю.

Зато покорно-пьяно виноваты.

27.
Туды — «шекснинска стерлядь золотая»,
куда и «щука с голубым пером»...
ПОРТКИ БЫ МЫ ПЕРВЕЕ ЗАЛАТАЛИ!

(Зато, видать, и лезем напролом,

что стыдно отвернуть...) А ведь когда-то,
как нас, кормили Землю мы зерном:

чего-чего, пахали мы богато!

Теперь вопрос: ЧЕМ ДЫРЫ ЗАЛАТАТЬ?
— Смекалкой полупьяного солдата?

И — кто есть русский? — Нищий? Или тать?

28.
Нас — не было. А были чудь, да меря,
да, так сказать, насельники полей,
себя еще никем не разумея.

Но с печки слезли пошукать людей.

— Что за река? — Дунай!.. Сады и пади.
Богато. Хоть садись и володей.

Как бы не так! Себе потерли сзади:

— Мы, стало быть, славяне, примечай...
Отсюда в песнях: садо-виноградье,

а в реках и ручьях: Дунай, Дунай.

29.
Спасибо Геродоту — просветил,
откуда суть пошли слабинки наши.

А вышло так, что из днепровских вил

Зевес русалку взял. Ея появши,

он (в сущности — Перун и Богогром)
ДВУОСТРУЮ СЕКИРУ, ПЛУГ И ЧАШУ

трем сыновьям — дал, золотые, в дом.

И вот с тех пор — мы, их потомки, вечно
СЕЧЕМ ДРУГ ДРУГА; ВКАЛЫВАЕМ; ПЬЕМ,

надсаживаясь под эмблемой вёщей.

30.
Как труд умеет очернить субботу,

так вот и мы — что толку, что сильны?
Злоравенство, небратство, лжесвободу

мы взяли сдуру лозунгом страны.
А как его сменить — не понимаем,
когда и в стаде все разобщены.

И мучится родимая, немая...

И душно, брат, — дышать и не проси,
покудова земля не принимает

Главнопокойника Всея Руси.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

31.
Когда бы я по-прежнему жил там,

сказав «УЖО», как пушкинский Евгений, —
за мной не Медный Всадник по пятам,

а на броневике чугунный гений:
«Та-та-та-та», — татарский злой прищур
плевал бы пулеметною геенной.

И жест — знакомый, даже чересчур:

«Он — там...» Петляю, в горле бьется рвота.
«Молчаньем уничтожу! Запрещу!»

Попал. Вот это — хуже пулемета.

32.
Для тех, кто больше к символам привык,
она медлительною кожей-рожей

не конь и уж никак не броневик.

Россия на коровушку похожей,

что негда так Платонову далась:

не только молоком, но шкурой тоже,

и телом, и теленком поделясь,

к тому и защитит ни за спасибо:
такая уж судьба — такая власть.

— Хозяева! Воздайте кроткой, либо...

33.
«Не дай нам Бог увидеть русский бунт,
бессмысленный и беспощадный». Пушкин.
...Тебя же первого и загребут.

И — по соплям. И — гирькой по макушке.
Звереем пьяными. Зато потом

такие паинькие сим-пам-пушки —

самим не верится, что был погром.
Ярмо пожестче — и порядок вроде...
Сначала справься там, в себе самом:

— А ну, как на духу — готов к свободе?

34.
Легко загадить мальчику мозги:

«Труд. Деньги. Деньги-штрих»... В лесу абстракций
ни сущности порядочной, ни зги.

И кое-как, и как-то по-дурацки,

но раскумекал кое-что простец,

и — поражен: «Мы у Хрущева в рабстве!»

И вот накоплен, выношен протест
(все, что ни хочешь, вытерпит бумага),
сочится, прямо капает подтекст:

«За Родину, за Сталина!» — Бедняга!

35.
Мы — по бесправью — равноправны все.
Но нам и тут намного жальче женщин:
они же — словно белки в колесе...

И как-то удается ведь зажечь им

в крови пожар и в доме ореол.

Воздать бы нашим любушкам, да нечем.

— Но почему: работаешь, как вол,
а ни тебе порядочной зарплаты,

ни отдохнуть, когда к себе пришел?

Поел — и спать. Всё бабы виноваты.

36.
Цыгане нашу душу вы-пе-вали,

она буквально таяла, как снег,

и струнные страданья всех повально

тянули в степь. Алеко. Скрип телег.
И там-то мы в татарстве наторели
и растрепали дух. Но интеллект

точили нам и немцы, и евреи.

И наточили пуще палаша,

хоть правду режь. В куски ее — острее!

Заг-а-дочная русская душа!

37.
Хотели взять всю истину зараз.
Но сыворотка той сырой идеи,
привитая, створаживалась в нас.

«За справедливость» вроде... А на деле —
мы выжили-то чудом и тайком,

на мессианстве собственном балдея.

Весь опыт был преступным тупиком.
И все же он — по миссии — единствен:
теперь, кто соблазнится о таком —

знай дегустатора «заразных» истин.

38.
Не верят — пусть действительно проверят
на нежных шкурках ино-вариант.

Когда с походной кухней по Ривьере

он сам прикатит к ним — поговорят...
Кой-кто надеется, что по идее
ТАКОЕ — утвердится тут навряд.

Но мы-то знаем: цепкое на деле,
крутое по вытягиванью жил...

Лишь те помогут в общем обалденьи,

кто БУДУЩЕЕ ПРОЖИЛ и — изжил.

39.
«За Родину, за Сталина — за мной!»
И все ж не политрук, а студебеккер,
нагруженный тушёнкою свиной,

спас малолетних нас — хвала навеки!

И — вы: но не стратег «любой ценой» —
бесценные солдато-человеки,

которых тот угрохал в Шар Земной.
И вспоминает, низойдя на отдых:
«Как шли они за Сталина, за мной!»

— Не трогайте. Отдайте наших мертвых.

40.
Развернутая как-то ОТ ВРАГА

(с мечом Венера иль без крыльев Ника),
бетонной тучей застит облака.

Мать Родина — по замыслу. Гляди-ка,
сынов на смерть зовет кошмарный рот.
За имя, да еще ТАКОЕ — дико!

За землю? Ни былинки ни растет.

За — в пятнах нефтяных — реку бурлачью?
А Дон и Днепр — что, были не в расчет?

— Отдать, и приплатить еще впридачу.

41.
Подпасок уступил, а я и рад:
забавно — порадеть о поголовьи...
Увлекся. И все лето пас телят

в послевоенный год полуголодный.
Причем у стада был туберкулез.
(Упали показатели коровьи,

план недоперевыполнил колхоз,

и вот больных по окончаньи года
сдавал он государству.) Нет, всерьез?!

А — полупоголовие народа?

42.
Да, это мы толпою шли в народ.
Учили: «Человек — от обезьяны.

Все люди братья. Значит, бей господ».

Увы, из нас повыбили изъяны

вот этой самой «будущей зари».
Теперь учить и некого — все пьяны, —

и некому... А что ни говори,

ведь мы и есть — народ. Да, тот, который...
И вот идем толпой в золотари!

В — наладчики, кондуктора, вахтеры...

43.
Ученый слой чинил верхам помехи

и зависть размедвеживал низам.

О бедствии предупреждали «ВЕХИ».

Переиграть Истории нельзя,

но и за то спасибо вам, витии:
хотя бы кто-то зрячим был не зря.

Кто были виноваты — заплатили...

Кто дальше долженствует? — Мы должны
растить растребушённые святыни

и покаянно звать «ИЗ ГЛУБИНЫ».

44.
Считается пока, что это — мода:
раскрытый ворот и нательный крест.
Из тех же, безобиднейшего рода,

что были при Тиверии, — протест.

НО КРОТКИЕ НАСЛЕДОВАЛИ ЗЕМЛЮ...
Пускай с фальшивой кепочкой протез

на место Бога влез без угрызений —
рассыплется... А Ты, Живый, гряди!
Избави нас от пасти Колизея.

Зато и крестик носим на груди.

45.
«Ты без бумажки — нуль», — закон знакомый.
Недаром из бумаги произвел

китаец — страхолюдного дракона.

Доставил это чудище — монгол.

Но чем русей, тем чино-монструозней
чинит оно стозевно произвол.

Зубцами обнесло себя от козней

и — лаяй... Как заметил де-Кюстин:
Горыныча хоромы — Кремль московский.

Ему за меткость многое скостим.

46.
Нам указал покойный Белинков,

что Чичиков — седок на Птице-тройке.
Возможно. Пал Иваныч — он таков.

И некрофил, и скупщик. Но не только.

По подозреньям (самым диким, пусть)

в СОЖЖЕННОЙ ЧАСТИ он бы взялся с толком

покойных Селифанов и Марусь
превоскрешать у прялки и орала.

Так — не куда несешься, тройка-Русь,

а: Господи, да где ты там застряла?

47.
Мы «красоту, спасающую мир»
(нисколько не желавший быть спасенным),
пытались вызвать дребезгами лир;

полу-Орфеем, в пай с Анакреоном,

а то и полным Блоком был поэт.

Но пел «униженным и оскорблённым».

И если влёт поэта бил дуплет,

то публика тем самым признавала
его куплеты — делом — разве нет? —

«О злостном утвержденьи Идеала».

48.
Наш Федоров — прохладных мудрецов
совсем отверг: все — путаники, дескать...
И — силой — воскрешение отцов

готовил; по продуманности — дерзко.

Во братстве об Отце — божествен труд.
Наука с Церковью — в совместном действе

с Искусством и Войсками — обретут
рабочий принцип сотворенья чуда.
Расселим по мирам воскресший люд...

— Попробуем? Кто первенец ОТТУДА?

49.
Казалось бы... Но нет! За новой модой
бечь, фалдами развеивая фрак,

и ради Музы рассобачить модуль

церковного сознанья — а никак!

Иначе ж мы в несовременном свойстве:
без вольностей, без европейских благ.

А если бы и не было их вовсе?

Их тут и быть не может! Чем же плох
единственный из нас в небесном войске?

Всего один. Державин. Ода «Бог».

50.
Что лицеистам так, культуре — драма.
Силен Шишков, а вышло-то по их:
закляв себя от СЕМО И ОВАМО,

два шалуна сменили русский стих.
«Онегин» — да, и здорово, и ново,
и «Соловей мой» до сих пор не стих.

И все ж — какая выпала основа!

Не против Пушкина СЕ АЗ ПИСАХ.

Но — вдруг — замолкло Игорево СЛОВО

у Серафима в Саровских лесах.

51.
«А в Оптиной мне больше не бывать»...
Леонтьева-то нет; не та и пустынь:
кресты посшиблены — прошелся тать,

тотален, безнаказан, необуздан.

И глушит Божью нивушку — лопух.
Знать, на Святой Руси и вправду пусто!

Порастравил нам душу (или дух?)

и дальше растравляет — Достоевский:
— А старец-то его того, протух...

Что тут? Намек? — Так и Россия, дескать?

52.
Изыдет бес «молитвой и постом».
— Страна давно постится поневоле,

да вот молитву прочит на ПОТОМ...

А был у нас рачитель над Невою,

боец ледово-лавровый за всех.

Но те, о ком предстательствовал воин,

кощунственно сгребли его доспех —
из серебра намоленную раку.

Он спит разоруженный, не успев

ни отразить и ни простить атаку.

53.
По медному грошу, по пятаку,
алтыну да семишнику — богато
воздвигся Храм на радость мужику,

избавившему Русь от супостата.

Явился новый: «К чёрту — срыть совсем!
Поставить здесь — до неба — Герострата!!

И — чтобы в голове сидел генсек!!!»
Пустырь и котлован. Проект распался.
Налили воду. Все-таки бассейн.

И — физкультура. И грибок на пальцах.

54.
Мольбу возносят «темные» бабуси
о благораствореньи воздухов,

и — благорастворяются воздуси.

И плавающий — на плаву, сухой.

И путешествующий сел под кленом.
И за недугующим стал уход.

И — реабилитирован плененный.
Земля родит, хотя и не сполна,

и власть уже не душит миллионы

народу... Странно, а — стоит страна.

55.
Да. «Не стоит ни город, ни страна

без праведника». Здесь творец Матрёны
прав полностью. Молельщица — она,

в платочке бабка, коих миллионы.
Покрошит хлеб, и — паре у ворот:
— Входите, двери храма отворены.

Помянет мертвый и живой народ,

и — в очередь, зятьку на опохмелье...
Ко щам еще и внуков обошьет.

Те: — Бога нет!.. Она: — Мели, Емеля!

56.
Не только «Я — ТЕБЕ, А ТЫ — МЕНЕ»,
но связи в целом — крепче на морозе,

а при советских трудностях — вдвойне.

Целуются чины, как мафиози.

У них единство, а у нас? — Держись?!
Э — нет, и при начальственной угрозе,

тем более при ней, нужны, как жизнь,
те, перед кем откроюсь без боязни.
«ТАК — СО СВИДАНЬИЦЕМ!» Стаканы — дрызнь!

И — волны дружелюбья и приязни.

57.
Народ жалеет армию свою.

К примеру, едет рота в электричке:
«В ученьи тяжело — легко в бою», —

одобрит некто, подавая спички.
«Кури, сынок!» У каждого по две
гранаты, да патронами напичкан

Калашников. Да пот на голове.
«Кури, солдат, гляди повеселее.
Легко в бою...» Погон. На нем — ВВ.

— Воюем, батя, против населенья.

58.
Почтовый ящик. Нет, не на стене,
а многостенный, тысячеколонный,
с охраной — от обычного втройне.

Какие там сгнивают миллионы!
Пустить бы на «портянки для ребят»,
но нет. Запрет. И лозунг намалеван

«ЗА БДИТЕЛЬНОСТЬ!» Секретно все подряд:
журнал из-за границы; марка стали.

Успехи техники. Партаппарат.

А самый-то секрет — КАК МЫ ОТСТАЛИ.

59.
Залейся молоком, заешься мясом,

и, на желудок руку положа,
выбрасывай костюм, когда измялся.

(Незанятость? — Пособьем хороша!)
Да сколько бы ни выплавили стали
на ту же душу (бедная душа!),

нормальный Запад нас кругом обставил.
Признаем ли когда-нибудь? — Ну, да...
Скорей — навесим на решетку ставень, —

морить народ, и — врать: во всем, всегда...

60.
Какая крепь лесов! Какие реки!
Громаднейшие избы. Старина.
Селились тут, на Севере, навеки.

А — ни души. Вся жизнь умерщвлена.
Кто этот ворог, и откуда взялся?

— А коллективизация? Война?

А весь подъем аграрного хозяйства

с оттоком сил в промышленную сеть,

с подснежной кукурузой — не сказался?

Тишайшая, умильнейшая смерть

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

61.
«Любите Родину!» — Смешной приказ.
Мы родины себе не выбирали —

какая есть, изрядно въелась в нас.

Правителей любить? А не пора ли
страну с ее несчастьем не мешать.
Но на каком-то там витке спирали

мы на хмельную голову ушат

как выкатим! Трезвеющие люди
хотя бы себялюбьем не грешат —

сам испытал. Россия — буди! Буди!

62.
Разрыв-траву найдя, её затырь;

иди за третьим облаком — увидишь
бело-горючий камень Алатырь;

сверни налево; а на берег выйдешь —
молись вовсю угодникам святым.
Тогда-то потаённый ГОРОД КИТЕЖ

всплывет из вод сквозь легкий полудым
в колоколах и куполах, и силе;

в красе и славе... А за Градом сим —

намечтанная прадедом РОССИЯ!

63.
Так и бывает: подпоят старушек
филологи в поморских деревнях;

те — в мыслях отойдут от постирушек,

и причепурятся, и: ox-да, ах
-
да как заколыхают звоны-стоны...
Многоголосье! Глоссолальный Бах!

Свежо и дико, древне и достойно.

И где-то там, где ты — уже не ты,
запустишь диск... И — вот они, устои,

от коих дал ты, лапоть, лататы.

64.
...Но не поет! Идет на крик крещендо.
Тысячелетье — разве это срок

для отрока-народа от Крещенья?

До — отреченья... Видно, не глубок
днепровский омут, где топили «прелесть»:
Перун уплыл, Велес и не промок...

Ну, а в подростке силушки прозрелись,
застыла кость неясного лица
и, кажется, вот-вот наступит зрелость.

- Нашед себя, ищи, сынок, Отца!

65.
Здесь — наше сокровенное... Опора.
Толпа-Мария входит за теплом

в вертеп золотопостного собора.

Все так тебе утробно-близко в нем,
что, кажется (да не поймите всуе),
Христа родишь молитвенным трудом.

Евангелье грозит, благовествуя.
Раздайся, Адов коммунал-сарай, —
мы Истину рожаем: Аллилуйя!

Ликуй, Исайя, и — литургисай!

66.
Из двери деревянного острога
главу просунул Государствозавр:
глядит, а там Европа-недотрога.

Скумекал все. И деву-Польшу взял.
Чу! Звон меча о камень на пригорке,
и глас: «Направо? А налево — льзя?»

— Никак драконобой идет — Георгий?
Гора времен. Пространства. Облака.
По степи — ветерок солоногорький.

Сон. Пастернак. И веки. И века.

67.
И «баю-бай», и туго пеленами
заматываем по рукам-ногам,
(потом — иные меры применяем).

И — сказочку, как баивали нам:

— Заметил колобок, что прутья редки, —
дал дёру, а лиса его ням-ням.

Не убегай, катыш, от бабки-дедки,

не соблазняйся золотым яйцом.

И — волк заглянет в глазки малолетке

нестрашным человеческим лицом.

68.
Аршином не измерить. Но — безменом:
противовес — исконнейшая Русь;

чека — Урал; а на плече безмерном

висит пространства лесопустный груз,
морозной беспредельностью укутан...
— Боишься ли Сибири-то? — Боюсь.

В мешок таежный сунь любую смуту,
и — нет говорунов. И — тишина,
понятная в оттенках лишь якуту:

— Однако, молчаливая страна.

69.
Жевали хлеб, земелюшку пахали...

Да сдернули кормильцев с борозды —
а то у них сознательность плохая.

Поехало хозяйство не туды...

— Селу придут на помощь горожане! —
велят руководящие бразды.

Но — пальчикам картофель угрожает;
внаклонку разболелась голова;
изгваздались... А что до урожая —

кому какое дело? — Трын-трава.

70.
— Скажи одно, а действуй по-иному,
и вовсе третье вычисляй в уме.
Сынок, запомни эту аксиому...

Ну, как тут разобраться (а — сумей!),
когда отцепредательство в почете

и тут же — укрепление семей?..

За что: кто почестней — тот перечеркнут?
А кто подлей — руководить пролез?

И — вывихнутый мир сидит в печенках...

Шизофрения — жизнь, а не болезнь.

71.
Варяги, да татары, да поляки

по нашим землям погуляли всласть.

А за голландцем ряженым — и всякий...

Спасибо скажем, если примет власть.
Есть, видно, зло в самой верховной силе,
и взять ее — рука не поднялась.

Зато и Грозные не зря грозили,
и латыши строчили в решето,
и вырезали нацию грузины,

и спаивали вдрызг... А нынче что?

72.
Все заодно — новопородной массой...
Штаны мешком, щетина бритых щек —
обозначали с Родиной согласье,

энтузиазм, лояльность... Что еще?
...
А патлы — от прозападных влияний —
с юнцов тогда срезались горячо.

Но моды непокорные виляли...

Теперь в толпе на бороды взглянуть —
наружу лезут вятичи, древляне,

поляне, меря, кривичи и жмудь.

73.
Другие люди русским — не чета...
Незаурядно все же: взять Культуру,

и — нос отбить. Три буквы начертать

и укатать её до Акатуя.

И затужить: где та, что я люблю?
Авось, уже вошла в волну крутую?

Поддать бы баргузина «кораблю» —

той самой бочке в слизи омулевой...

И ждать... И — пить. И кланяться Нулю,

что в пиджаке повсюду намалеван.

74.
Покончить с этим пьяным окаянством!
Закрыть Неву мостом бетонных плит;
поверх — песком засыпать океанским

на толщу в километр. И пусть он спит.
Забудется и место, хоть не сразу...
Песок законсервирует, как спирт,

решетку в Летнем, пики, вязы, вазы,
века... А заскребется Город-краб,

и мальчик закричит стрекозоглазый:

— Глядите, эка! Ангел и корабль!

75.
Уже в какой-то мере ТРЕТИЙ РИМ
(Четвертого нам не видать вовеки)
мы на семи холмах московских зрим.

Наводят трепет кесари-генсеки;
за шайбу — гладиаторов арен
обожествляют ликторы и зэки.

...Народы нефть подносят нам с колен.
Роль Греции к лицу играть Европе.
Америка — известно, Карфаген.

ГАЛАКТИКА — СЕРЕБРЯНЫЕ КОПИ.

76.
СОБОРНОСТЬ — это наш духовный верх.
Но чуть не так — своих же атакуем:
отмежеваться — главное — от всех.

Сидит в любом из нас по Аввакуму
и кукиш мастерит из двух перстов.
А то и разом — Разин и Бакунин...

И — проглядели трюк весьма простой:
СОБОР ПОДЛОЖНЫЙ выбрав по контрасту,
мы до сих пор межуемся пестро...

Старинный лозунг: «Разделяй и властвуй».

77.
Ослепли от общественного глянца...
И «Колокол» из Лондона звонил:

— Нужна, как воздух, полная огласка!

Спустя столетье следовать за ним
рискнули звонари из Техноложки
(марксизм их полудетский извиним) —

но в Потьму привели сии дорожки.
Безмолвствуют народы на Руси...
И слушают, от тишины оглохши:

ревут глушилки. Лондон. ВВС.

78.
Земля на Красной площади круглей,
а если смел, то и поступок выше.
Треть миллиарда все-таки людей,

но только семь из них сумели, вышли.
Все в этот день по виду были «за»;

я тоже был хорош, арбуз купивши...

Лишь офицеры прятали глаза.
Ждалось дисциплинированным чехам,
что в мире разыграется гроза.

— Коль семеро пошли, губить ли всех нам?

79.
Сначала долго сеном да навозом,

да крепким потом пахло: русский дух!
Да порохом. А после — паровозом.

Вдруг шибануло бочкой — дух протух.
И страхом потянуло — гадко, липко
из коммунальных кухонь-комнатух.

Чуть форточку открыли по ошибке,
и — снова топору не нужен крюк.
Надышано у нас настолько шибко —

висит и так, зацепленный за фук.

80.
Навертишься, — чем не антисоветчик:
убогость жизни, лай очередей...

А, скажем, выдается тихий вечер

и примиряет с миром, чародей.

И кажется, что впереди, как море, —
наполненные переплёски дней.

Не век сидеть в прокуренной каморе,
еще увидишь всё, чего лишен.

И сколько можно числиться в крамоле?..

Всё... Заоконный ангел сеет сон.

81.
Здесь, парень, ты не ходишь, а паришь...
Ногам — беда, а глазу — пир и отдых.
Поехали? — Шалишь! Пускают лишь

от нас ругателей международных.
— Да как же так? Вся музыка души
воспитывалась на парижских нотах,

а с Пушкина мы все — нехороши,
невыездной народец третьесортный?..
И только Чехов кашляет в глуши.

— В Москву, в Москву! — кликушествуют сестры.

82.
В Констанце уголь взяв, надраив бронзу,
ступил морской утюг на полотно.
Прогаркнуть предстояло броненосцу

отходную империи. Кино.

А в жизни он бы скормлен был торпедам:
— «Сторожевой» восстал? Пустить на дно!

«Потемкину» в кильватер, тем же следом
ракетоносный крейсер лег на галс...
Столбы огня с неделю снились шведам.

Никто не выплыл. Режиссер солгал.

83.
А может быть, твердить еще больней:
— Да, мы — рабы, рабыни и рабёнки,
достойные правителей, ей-ей..?

Не цепи нас неволят, а пеленки.

Мы колокол отлили вечевой,

но где же к вольности призывы звонки?

И — тянем государство бичевой,

ракетный флагман — лямкой — прочь из кожи...
Да, мы — рабы, а что? — А ничего:

не раб, но соработник нужен Божий.

84.
Тайга — закон, а в ней медведь — хозяин.
— Возьмут за копчик — и окоротят,
отнюдь не пустолайки, — в наказанье...

— Ну, этих-то стряхнет он, как котят.
Вот ежели дракон из бывших братьев
пойдет на братьев-медвежат... Хотя

еще увидим, так ли нас попрать им:
до тошноты отвратно, аж трясет, —
под новую Орду подпасть, обратно,

среди народов слыть за третий сорт.

85.
Со сроком жизни что-то не тое,
не повезло: недолго время длится;
мы — из небытия в небытие —

на дереве народном только листья.
Лишь бы успеть напочковать ребят,
напечатлеть, как вести, наши лица.

А у народа выдох — листопад.

Империи крошатся — что там личность!
Но жилки в нас трепещут невпопад:

— Из времени ни одного не вычесть.

86.
Юнейший, он сказал о несказанном

и Демона постиг пареньем строк.
Твердил одну молитву. Но Казанской

не шел его облитый желчью слог.
И, мучась от красы невыразимой,
он выразить ее так и не смог.

И вот: «Прощай, немытая Россия!»
Она его простила в смертный миг.
Соборуя, грозою оросила...

...Нельзя такое, как ты ни велик.

87.
Приписываю вещему Бояну:

по русской степи ехал Святогор,
пресытясь богатырскими боями.

Вдруг — сумка, гордой силушке в укор.
Поднять ее натужился бедняга.

И — в землю по колено... По сих пор...

(А в сумке той была земная тяга.)

По горло... По макушку... Весь исчез!
Но сила от его перенапряга

до океана тянется, и — чрез...

88.
С крыла летят корпускулы и кванты,

и — в облачно-молочный океан,

и в Атлантический, и звездно-ватный...

В наушниках — Бах, Гендель, Мессиан.
Препоны разрывает аэробус
прозрачные — прозрачных марсиан,

с натугой разворачивая глобус

за Солнцем (тенью Бога) по пятам.

— Россия? Слышал. Есть такая область.

Верней, была. Когда-то, где-то там...

89.
Ползут по сердцу слезные расплывы,
и облачные тени — тут и там,

где так Христовы старицы красивы

со звездами по синим куполам.
Холмы. Белоберезовые рощи.
Поляны и дубравы пополам.

И соразмерно все, и что-то прочит,

и прошлое с грядущим заодно...

Вот здесь и лечь — нет сладостнее почвы

и натянуть на голову дерно.

90.
Да не сочтется эта речь за наглость:
— Не «Городу и Миру» — ей о ней,
стране моей, сказал я с глазу на глаз

ей-ей же правду... Издали видней.
И ежели я не увижу боле,

как говорится, до скончанья дней

картофельного в мокрых комьях поля,
сарай, платформу в лужах и вокзал —
ну, что ж, пускай. Предпочитаю волю.

Умру зато — свободным. Я сказал.


Ленинград 1977 — Милуоки 1981

"Ягодки графа Шампанского" с обновлениями

ЯГОДКИ

Не только читатели, но и критики, да и сами коллеги-литераторы мало что знают о графе Шампанском. Можно сказать, что почти ничего. Зато он, судя по его "Ягодкам", знает о нравах своих собратьев по перу многое, предпочитая, однако, высказываться лишь изредка, да и то в краткой форме. "Ягодки" – это, по существу, дозревшие "Цветочки" его неравнодушного внимания к литературной жизни, к тем занимательным позам, что порой она принимает. Его сиятельство и сам бывает непрочь погарцевать на клавиатуре своего "Макинтоша", хотя и сознаёт, насколько его максимы и афоризмы уступают высоким образцам, которые были установлены в родной словесности великими предшественниками: Козьмой П. Прутковым и Дмитрием А. Приговым. Будем же снисходительны к его вполне похвальным устремлениям их достичь.

Публикатор

В доброе подражание св. Франциску

Я друзей бы пивом да сосисками
потчевал, цветочками ассизскими…
Но для тех из них, кто стали гадкими,
цветики уже созрели ягодками.

Автопортрет

Весь – багров от многих злоб,
но не внук, а дед.
Кто ж – интеллигент я, жлоб?
Если да, то нет…

Именитому собрату

Поэт в России больше, чем поэт.
Но, пальцы веселя валютным глянцем, –
пророк он? Провокатор? Да и нет.
Ещё бы стать ему американцем.

Там и сям

В партии сей состоял он и сам:
"Коммунисты, в Нью-Йорк!" – под конец написал.
И – со льготами "беженца" – сям и осел.
Мол, а ты, диссидент отсидевший, осёл.

Ошибочка

Для безработных с Бруклинского моста
(через Ист–Ривер перекинут он)
перелететь пришлось бы, что непросто,
весь Вавилон манхэттенского роста,
чтоб угодить в чернеющий Гудзон.
Сидел бы, рисовал бы ОКНА РОСТА…
– Не знаешь – не пиши. Таков закон.

Закон естества

Амур порой стреляет мимо.
А антипатия – взаимна.

Прах певца

Как ни в сказке, ни в пародии –
дети прах папаши продали
в нелюдимую страну,
мать оставив спать одну.

Палиндромоны

Тя по морде ведром опят.
Палиндром – и ни морд, ни лап.

Азбука жизни

Абы выгадать её, жизнь,
желези–ка кулак–многоперст,
преступив в холёном лице честь.
Уф, хоть цель видна.
А в чаше – щель.
Верещи без веры теперь:
– Эх, и дряхлею я…

Собрание сочинений

Писательницы нет, а имя есть,
и – славное, но не в её же честь!
Возьми великий старец часть свою, –
что б от неё осталось?
Интер–фью…

Речение

Человек – это звучит горько.
И – грустно.
Как говаривал златоуст
Заратустра.

Поправка к классику

Беспримерный спор когда-то
шёл у самых Райских врат.
– Всё куплю, – сказало злато.
– Всё возьму! – вскричал булат.
– Всех сгною... – смолчало блато,
изливаясь в Ад покато.
В остальном был Пушкин хват!

Как правильно?

Чехов для закусыванья водки
вычистил селёдку с головы…
Или от хвоста? С его наводки,
усомнившись, правильной повадки
я уже не вычислю, увы.

Со-перники

Ходят нераскаянные
братья по перу-с:
Авеля из Каина
вычесть не берусь.

Жмеи

Старые, стервы,
а злые:
жалуются, чтоб их жалели,
а – жалят!

Обратная перспектива

Что было в молодости невероятным,
оказалось просто судьбою:
он стал мёртвым лауреатом,
а ты – живым, и – собою.

Братцу-чайнику

Смеяться и прыскать горячим
не надо бояться, паяццо!
Калясь по-пустому, раз-плюнуть
в калеку раз пять распаяться.

Двуязычие

Who is who? – спросил я Галю.
Та ответила мне: – Ты.
Тоже – душные цветы
слухом я не постигаю.

Точка зрения

Давид увидел удода.
Удод – Давида.
Два вида.

Услуга

— Дрочишь, Володинька?
Вот тебе карточка: дроля.

Русский спор

— Да нет!
— Нет да!

Противозвучие

— Суп?
— Псу!

Классик

Умеренность и аккуратность,
в косую линейку тетрадь,
во рту языком упираясь,
он пишет, потея, стараясь…
Четвёрочка, больше не дать!

Голос редактора

Книга, к ноге!

Бывает и такое

Поэтика поэта.
А этика – поэтика.

Слухи и факты

Вы слышали? Поэт такой есть – Лосефф…
Нет, вовсе не философ.

Рифма-пифма

Давят обе —
любовь и обувь.

Вспоминая Леонида Мартынова

„Вода благоволила литься.
Она сияла, столь чиста,
что ни напиться, ни умыться,
и это было неспроста”.

Ей нехватало ила, кала
и дряни, что даёт завод;
свинца и ртути нехватало, –
пародии наоборот.

Совет доктора Даля

От изгаги
жуй, главное, гречку,
Маёшка!

Перспектива

– Вот, Стасик, подрастём, –
педерастами станем.

Случай

Пошёл по Невскому гулять,
и – глядь!

Басня

Однажды соловей пел соло.
Тут птица–пиздрик рядом села.
Казалось бы – дуэт?
Но – нет!

Наблюд

Рождает время
своих героев –
певец сортиров
Тимур Запоев.
Герой сортиров
Тимур Кибиров –
хоронит время
своих кумиров.

Из бани

Даша вышла – и шагу!
Намылась: до скрипа в пупу
и до писка в пиписке.

Запирка

Любо Катиньке покалякать,
покакав.
А что как – никак?

НЛО

Зоилы! Вы понятны, палы-ёлы:
плюётесь, быть замеченными чтоб…
Жолковско-златоносо-богомолы!
Я распознал суть вашу: стёб.

Эпитафия

Славу любил, а славян не терпел.
Преуспел.

Каждый по-своему

Мне хочется сказать
не Бродский – Джугашвили,
поскольку оба
Мандельштама задавили.

Похороны Сосо

Венеция. Эксклюзивная акция.
Презентация праха. Разборки у гроба друга.
А также – перформанс и инсталляция.
„Похороны Бобо“. Но более грубо.

Раскрутка

И – вширь! И – в толщь! И – ввысь!
Гора родила „Кысь”.

Тайное и явное

В чём, скажи, душа букета?
Вся навыверт, посмотри…
Верно. А душа буфета –
в том лафитничке внутри.

Парадокс

– Мужчинам отмщу, – втайне думала дама.
– Возьму вот, и дам.
Возьму вот, и дам. В-о-о-о-н тому.

Максима

Мейнстрим стремится в пропасти анала,
не впасть туда есть доблесть маргинала.

Памяти Северянина

Обломки клавира.
Бемольно-банально,
и – спето.
Свет Мира –
цветы на могилу поэта.

Хвостенко

В чём протекли его боренья
с самим собой –
курить ли, пить
ли? Вот вопрос. Но только пенья
не прерывать. Не то – кубыть!
От ноты „до” до ноты „от” –
Сайгон, Пном Пень…
Пнём пень, Пол Пот!

Хиппи

Братец Кролик! Ты, хотя и мал ещё,
велика к тебе моя морковь.
Ты ведь чем обычно занимаешься?
– Травка, ухи-ухи и любовь.

2000

Чтобы серебристый овен и золотистый лев
баловались бы в детских ласках,
человечество должно вернуться в хлев,
туда, где Младенец в яслях.

Горбовскому

Пора бы, Глеб, и самому
знакомых угощать,
чем, налетевши, как самум,
из них деньгу качать.
В последний раз с тобой под Дум–
ой, испытал я стыд.
Ну, ничего. А всё ж подум–
ай, разве станешь ты?

Виньетка с кавычками

„Однажды я с американской воблой
на съезде слависистов флиртовал,
и, по английски выразившись Vo blya,
себя глагольно с нею рифмовал.”
Ну, что ни семиотик, то – бахвал.

Эпитафия

Была в славистике такая запятая,
о ней одно известно точно:
жила, себя питая.
Стала – точка.

Назидание

Мотри, Матрёна!

Об оригинаниях

Дискурс приметил парадигму –
и – хвать ея за низ,
за хвост!
А в страсти спутал клизму и энигму.
Родился Модернизм…
Но – слишком Пост!

Премия «Северная Пальмира»

Гордин – в жюри.
Так на что же он, в принципе, годен?
Гординых – брата с отцом –
выдвинул в гору герой.

На неполучение Еленой Шварц
премии «Северная Пальмира»

Как уже не могут мерины
за кобылками скакать,
так поэт благонамеренный
пишет, – Кушнеру подстать:

скушно, сути не касаемо,
и почти не вороват!
Значит, по чистописанию –
пять. Садись, лауреат…

Опасная дружба

Найман на слово не туп,
но, подобно бритве,
полоснёт, и сразу – труп
враг в печатной битве.
Ну, а если – взбрык – не так,
то и друг
вдруг станет враг.

Разочарование

Открыли Марс. Но там пейзаж неброский.
Похоже – как поблизости в Небраске.
Или, скорей, в Неваде или в Юте…
Нет, всё–таки Америка – уютней.

На антологию «Поздние петербуржцы»

Чем плоха антология эта?
Тем, что там топором и помоями
Топоров привечает поэта.
Тавтология это, по–¬моему…

Ай да Пушкин!

Алешковский – и премию Пушкина
получает от немцев… Каков!
В переводах, должно быть, упущено:
немцам – Пушкин, что русским – Барков.

Укоризна

Бабу бы вываял, балабол!

Спор с Некрасовым

– Выдь на Волгу!
– Чтоб волком повыть?

Кто правит бал?

– Мы правим бал! – всё тех же ртов орава…
Идёт литературная халява.
И чем их угощает Сатана там,
определит патологоанатом.

Блогеру – по скуле

Что ты виляешь хвостом, как и всем?
Кошечка–Гарфильд, я сам тебя съем.

Несуществующие персонажи

Подпоручик Киже и…
поэт Кенжеев.

Просто для рифмы

Есть много симпатичных девушек.
А в нашем возрасте…
Да где уж их!

Позднее признание

Стихли стихи…
Но к таким–то годам
и у Осляби
силы б ослабли.
Цитру кому передам?
Дамам, вестимо…
Какой–то из пишущих дам!

У райских врат

Спросил у нижних Пётр:
– В чём грех его?
– Увёл у Бродского Марину!
– А сами! Кто по мелочи не спёр?
Добыча у него –
по чину.

Эмили или Елена?

Была девицей. Хлоп. И померла.
А выяснилось – гений!
Жила средь нас такая же герла
с тетрадкою своих стихотворений.

Ордынец

Отец и сын (без третьего лица)
не слишком ли в журналах разбалован?
Туда–сюда таскают молодца:
он в цирке протопоп, а в церкви клоун.

Сердце красавицы

Разбила сердце мне, что было – факт:
глаза, фигура, волосы, как смоль…
А красота ушла, и вот – инфаркт.
Разбилось сердце у самой.

Тюремный приговор

Садись, садист!

Оправдание любви

Пипка и попка,
папка и мамка –
просто, как пробка:
глупо и крепко.

Лимерик

Дочь полковника Галя,
если мне не солгали,
дисциплине верна,
потому что она
всё же дочка полковника – Галя.

Переложение с английского

Ты крут, и я ведь крут.
Но кто кому надгробный дал салют?

Памятник

В Москву, в Москву!
Приехал он,
задрав главу,
считать ворон:
– Пошли вы нах,
плюю на всех,
держу в штанах
свой детский грех.

Кто есть кто?

Вы думаете – там Бродский? Нет!
Это его ваятеля автопортрет.

Колыбельная

Видно, верному –
медленным быть велено:
сквозь жизнь доехало только сейчас...
Вот и не спрашивайте, по ком колыбельная.
Она ведь – по любому из нас.

Муму

Один Герасим (по уму)
стал поучать, как жить:
крепить мораль, любить куму...
Её б и утопить!

Поросёнок Нах–Нах

Полуболтун, полусовец–
стал полным наконец.
А коли нехватает «кий»,
он для таких на кой?

Блюз

Жил в Нью–Йорке неясный талант, мой сосед.
Жёнка, вроде, гуляла, – он, кажется, нет.
В ус, однако, не дул, рисовал измочаленных кляч...
Отруби ему бошку хотя бы за это, палач!

Шарада
«Крив был Гнедич поэт...»
Пушкин


Здесь первый слог орёт матрос,
которого унёс
коварный шторм.
Второй – кротом
копает ухо, но притом,
как 1000 слепых старух,
увы, Соснора глух.

В зале ожидания

Гостей у Танатоса
позабавить хотят:
минуты тянутся,
а годы летят.

Херсонский вопрос

Сколько можно жевать всё то же:
все ли уже поэты — евреи?
Или ещё кое–кто, похоже,
затесался туда, где гои и геи?

Весна

Погода педофилится,
как лядвии Лолит:
попала под влияние
Владимира Набокова,
виляет юбок около
и в брюках шевелит.

Часы Патриарха

Брегет
есть? Нет!
Ах, эх...
Врать – грех.

Ударим:

Позитивом по объективу,
объективом по негативу,
а объектом – по морде!

Речь поэта о Евро–2012

Поэт в России меньше, чем игрок:
когда стишки не вышли, он меж ног
хватает граждан прямо за футбол,
в свои ворота забивая гол.

Ильич на броневичке

Нобеля бы дать
(и – взять!)
бандиту,
кто Ленину в зад
всадил динамиту.

Совет долгожителя

Пешеходы! Живите подольше,
для чего не жалейте подошвы.
Ни за что не вдыхайте бензин
и держитесь, держитесь подальше
от машинных и шинных резин.

Жизненный путь

Ползу по злу...
Узрю ли пользу,
или всё зря?

Культяпки

Культ Лысого, Усатого и – ах! –
Картавого, Хрипатого и Цоя
сумел бы прекратить лишь Патриарх,
когда бы сам – копеечку, да стоя.

Бунт усмирённый

Курочиться, корячиться и корчиться
не только ты, но все осуждены:
за то, что, мол, поел того, что хочется,
за то, что, мол, поял не той жены...
Но усмиряют наш поход за – ны:
часовня, крест, берёзовая рощица.

Домашний адрес

«Мононин двор» – и клёник, и калитка.
А сзади ясень осеняет дом,
где двое нас плюс золотая рыбка
с Матиссовой афиши под стеклом.
К обеду – стопка водки, а потом...
Потом, потом... Кто знает? Счастье зыбко.

Счёт 1 : 2

Ермолов, брось! Не покоряй Кавказ.
А то они – и в хвост, и в гриву – нас.

Кремлёвский лауреат

Ты получил «по праву и по чести»,
свой лавр, но – от кого?
И с кем же вместе?
Награждены вы Иродом царём
вдвоём с литературным упырём.

Путин и Распутин

Он из Парижа мордой вышел
и – к Путину на рандеву,
но не в Москву – в мордву...
Увы, не выше!

Рецензенту книги "Зима"

Под советскими обоями –
то ли критик, то ли клоп
из кровавых алкоголиков
по фамилии Угольников...
Башмаком его бы – хлоп! –
и разделаться с обоими.

Как малолеткам – памперсы

Антилопам пампасы,
генералам лампасы,
актёрам аплодисменты,
а поэтам нужны комплименты.

За белых или за красных?

Когда тебя, Иртеньев, блажь
погонит за рубеж,
решай скорей: ты клоун Бланш
иль Руж с оттенком Беж?

77

Вот и к нам приходят Оры
и несут 2 топора,
5 минут дают на сборы,
брык и мык et cetera...
Как изменишь ход вещей?
А никак. И – вообще!

Почти по Гончарову

Когда–то был он битником... Постой!
Зачем теперь о нём гуторю я?
Да незачем, конечно же... Отстой.
«Обыкновенная история».

Мера

Поэты ценятся по росту и по весу,
а я по русскому судил бы языку.
И если пустит кто «кукареку»
на лэнгвиче заморском, тех – по фейсу!

Эхо

— Надо водку пить!
— Надо, вот, купить...

Привет Франсуазе

Bonjour, старость!
Adiue, страсти...
К чему стараться?
— Вы смерть?
— Здрасьте.

Молодёжные журналы

Есть «Юность»,
где поэты начинают,
и «Дети РА»,
где дрочат и кончают.

Нежелание писать

Не хочешь писать? Не пиши.
Привал возьми для души.
Просто побудь в тиши.

На свержение Ленина в Киеве

С крещения Руси протЕкли
тысячелетия ли, век ли,
пока вконец Перуна свергли.

Майдан

Имея атаманшу Юлю
и двух богатырей Кличко,
вы Крым чудовищно продули,
играя с Дьяволом в очко.

Суть сериала

«Я думала это весна, а это оттепель...»
Я беременна не от тебя. Вот тебе!

Конечный пункт

Будь ты заика иль зазнайка,
хоть забияка — всё одно:
вот и платформа "Вылезайка".
Сойди, ступив ногой — в ОНО,
где смрадно, стрёмно и темно.

Теодицея

Физиологически — больно, кромешно...
Психологически — жутко, конечно.
Эстетически — ни в какие ворота,
А этически — бред бегемота.
Метафизически — тупиково.
А по-Божески — что ж тут такого?

P. S. Вянут цветы, гибнут скоты, коты, киты,
Так же, примерно, как ты.

Переводчик

Скажу вам для забавы, не со зла:
один чудак переводил осла,
орущего франкоязыко.
Но кроме крика,
что испускает сей заика,
он ничего не произвёл.
Осёл.

Глобальное потепление

Экологи кричат о смене климата,
и выгодно, должно быть, им это:
учёных степеней преумножение
и в тропиках каникулы блаженные.
Что же касается до населения,
ямщицкий пляс для них увеселения,
простуды, сквозняки и холода,
и дома с отоплением беда.
А плюнет Солнышко протуберанцем, —
конец и тем, и этим танцам.

Ориентации

Свелось на грех: пед, педофил,
к тому же педагог...
А я — велосипЕдо-фил,
и, если б не затормозил,
я тоже пасть бы мог.

Звонок небожителям

Мне на мобильник добавили Оры минуты.
Боги Олимпа! Убавили б лучше года.

Сквернословие

Мат отправим к чорту на хер,
запихнём обратно в рот
тем, кто Мазох или Захер,
или хуже — доктор Фройд.

Сторублёвка

Уберите Аполлона с денег,
или пусть он трусики наденет
хоть какие, кроме кружевных,
потому что порно хуже в них.

Разность потенциалов

Один у всех рубильник на меху,
что жизнь включает и сидит в паху.
Зато и выключателей без счёта
Во всех местах, где заболеет что-то.

Происхождение

Украинец по матери, русский в отца,
кто я — по частям ли, вкупе ли —
петербуржец в Америке, хохло-кацап,
когда-то родившийся в Мариуполе?

Такие вот дела

От стариков какая польза?
Они бы ого-го! Да только поздно.

А так они бы хоть кого — за пояс!
Но к терминалу их подвозит поезд…

Ночной диалог

— Гоги, у меня невралгия...
— Да не врала бы ты, Гия!

Февраль на Таврической улице

Братец-чайник строит лодку
на четвёртом этаже.
А стукач кропает сводку
на меня ещё уже...

В ресторане

Где еда, на бедность рифм не жалуйся.
Взял меню, «легко разжал уста»
и на выбор заказал с листа:
— Сделайте поджаристо, пожалуйста...

Где жить хорошо?

Хорошо, брат, в Америке, дома:
всё удобно, доступно, знакомо.
А на родине трата и убыль, —
под угрозой «своих» Мариуполь,
у «своих» же иных мой Петрополь,
бейся лбом хоть о стены, хоть об пол!
Но достиг я, что долго искомо:
хорошо, брат, в Америке, дома.

Голос из ямы (оркестровой)

Отдайте cantabile!

Халлоуинские маски

— "Димка" Бобышев у "Женьки" Рейна,

вероятно, чего-то отнял...

Неужель — у жены ожерелья

или средства от ожиренья?

— Он от "ОСЬКИ" отъял идеал!

Прогулка

Рука об руку, нога за ногу,
туда-сюда, взад-вперёд…
То мордой в блюдо,
а то и рыбой об лёд.

Географическая новость

Попокатепетль встретил Лимпопо,
и они похлопали друг друга по по по.

В Книге лиц

Фамилии должны быть незакатны,
а не в крапиве где-нибудь за баней:
вот, например, какой-то Музыкантов
взял, нахамил и тут же был забанен.

Стратегия

Раньше писали стихи-паровозы
(что-нибудь про партию и про колхозы),
сквозь цензуру тянувшие поезда,
где везлась вольная белиберда.

А нынче лирические бегемоты
переключились на автопилоты,
тиражирующие без конца
пережёвы вчерашнего образца.

Свинья и трюфель

Как хрю найти сумела трю?
А по созвучью, — так я зрю.

Лозунг

Авангардъ — это арьергард сегодня!

Вдвоём

Два весёлых старика:
у неё болит рука,
у него — все жилы.
Счастливы, что живы.

Что слаще

Вам пахлаву или халву?
Мне лучше похвалу.

Метеорологическое

Натюрморт это термометр
по Реомюру!
И — рюмочка на юру.

Версия Наймана

Повесил Чехов дробовик на стену,
а тот возьми и выстрели, да в сцену,
где драматург пургу актёрам нёс...
А говорят — туберкулёз!

Эллин

Кто в кудрях у Феогнида
свил гнездо? Конечно, гнида.
Да поэт и сам пригож:
чуть не Путин, тоже вошь.

Достижение

Нет, не классическую розу...
Но удалось Нобеляку
модифицированную кукурузу
привить к советскому дичку.

Народные чаяния

Уберите Ленина с денег,
но верните Сталина взад.
Чёрта в Ад куда-нибудь деньте,
а потом опять на фасад!

Оттуда не возвращаются

Вернул бы Сталина Хрущёв
обратно в мавзолей,
он стал тогда ещё б
коварнее и злей.

Конец лета

Цветы, цветы, цветы, цветы,
цветы... И — ты!

Лосев о Бродском

“Вот уж правда — страна негодяев:
и клозета приличного нет…”


Доносчик и о ком он — оба-
два шовиниста-русофоба.

Быть знаменитым некрасиво

Наказание поэтам —
это памятники им.
Мы вот именно поэто-
му в безвестности сидим.

Тыковка графа Шампанского

Я — Халлоуин. А ты кто?
А я сластей мешок.
И — тыква
страшная, как заворот кишок.
Как этот вот стишок!

У Адских врат

Оглянулся иль нет — не казни ты себя, корифей!
Боги так или эдак тебя обманули б, Орфей.

Король стёба

Сумев очаровать и Путина, и прессу,
сумел оклеветать он даже Мать Терезу.
Да, он хорош и в шарфике, и без...
Но — бес.

Миру — мир!

Рукопожатные! Пожмите руку не-,
поскольку сами не вполне...

Долголетие

Мафусаилу Вечный Жид
«Ты слишком молод,— говорит,—
не вечность ты, сырьё её.
Сначала поживи с моё».

Пара фраз

Я и мой комп остались вдвоём.
Так чем же мы не компания?

Иконография идола

Он сын фотографа,
НЕМНОЖЕЧКО Нарцисс...
Но столько карточек его,
что обос... цысь!

Антиамериканизм

Среди драчливого семейства
как образец Америка имеется –
питательная, хлебная страна.
Ей хорошо завидовать, она
козла античного заместо...
Ей мстят студенты, лузеры семестра...
И, кроме прочих, левая шпана.

Формула литературы

a + b = c
Это как пуля дум–дум и муха це–це:
гениальность в моём понимании –
талант плюс поток графомании.

Другое мнение о Вселенной

Эм Цэ квадрат равняется... Однако,
кто б мне исчислил скорость мрака?

Поздние мифотворцы

1.
Поскрипываем пером
в постскриптуме.

2.
Не написать ли в автобиографии,
что был я всех умнее и первей,
что мне учёной степенью потрафили,
ну, скажем, в Стэнфорде?
— Поди проверь!

Ахматовские сироты

Бают, каждый третий был сексот.
Нас, прикинь, четыре.
Стало быть, один уж точно — тот...
Толенька, не ты ли?


План на завтра

1. то
2. сё
5-oe
10-oe

Ай да Бунин!

«Затоплю я камин, буду пить...»
Хорошо бы кукушку купить.

Гарику

Ты бы не трогал мой народ:
его кто только не марали,
а он, как твой, туда же прёт,
утёршись листиком морали.

Старая история

«Я обнял эти плечи и...» вздремнул.
А Бобышев Марину умыкнул.

Домашние отношения

«О, Русь моя! Жена моя! До боли...»
В уме теперь иное просвистит:
мы поменяли гендерные роли,
и ты уже, Россия, трансвестит.

Не зажигают

Не выходи из гроба,
не совершай ошибки:
спички твоего стёба
шипят, издавая пшики.

Разговор Дмитрия Бобышева с Яковом Клоцем о Нью-Йорке

ЧУВСТВО ДОМА И ГОРЕЧЬ ПЕПЕЛИЩА
(ответы Дмитрия Бобышева на вопросы Якова Клоца)


Ваша первая книга стихов “Зияния” вышла в Париже в 1979-м г., и в том же году Вы эмигрировали. Как были связаны эти события? Как бы Вы охарактеризовали мотивы Вашей эмиграции (личные, политические, «экономические»)? Был ли в Вашей жизни тех лет некий решающий момент, подтолкнувший Вас к решению уехать?

Я поехал в Америку за счастьем и за новизной. К концу 70–х моя ленинградская жизнь зашла в тупик во многих отношениях. Устроить семейную жизнь не удавалось. Пути в литературу были закрыты: у меня было несколько публикаций в периодике, но рукопись книги отвергли в "Лениздате" и "СовПисе",– а только они и печатали сборники стихов. С самого начала я был у них на плохом счету: студенческая независимая газета "Культура", участие в самиздатском "Синтаксисе" и т. д. Кроме того, моё социальное поведение всё более отдалялось от советских стандартов. Тематика поэзии стала совсем неприемлемой для печати и, может быть, даже опасной: я писал тогда циклы "Из глубины", "Медитации", поэму "Стигматы", читал их на дому и в компаниях. Я ходил в церковь, крестил многих знакомых и их детей, не чурался иностранцев, знался с диссидентами, получал из–за границы книги, поддерживал отношения с уехавшими в эмиграцию друзьями, то есть вёл себя всё более и более свободно. Наконец, я решился печататься заграницей и договорился об этом с уезжавшей туда Натальей Горбаневской. Вскоре я составил и переслал ей (неофициальным путём, конечно) рукопись книги стихов, которую назвал "Зияния".
Наталья первым делом составила и разослала несколько подборок по многим эмигрантским журналам и стала набирать книгу.
Примерно в это же время я познакомился с молодой жещиной, которая меня очаровала. Это была нью–йоркская аспирантка по археологии, приехавшая в Советский Союз, чтобы собирать материалы для диссертации. Она прекрасно говорила по–русски, да и была по происхождению русской. Между нами возник роман, который продолжился и после её отъезда – в письмах и телефонных звонках. Мы решили пожениться. Но где жить? Я очень не хотел уезжать насовсем, даже говорил: "Пусть лучше они (т. е. власти) уезжают". Жить на два дома? Но стали появляться публикации в "Континенте", "Русской Мысли", 'Вестнике РСХД", "22", приблизился выход книги, и я решил больше не испытывать судьбу.

Чем Вам запомнился последний день в Ленинграде? Кто Вас провожал? Какой последний «стоп-кадр» ленинградской жизни Вы вывезли с собой?

Последний вечер в Ленинграде я описал во втором томе мемуарной трилогии "Человекотекст" :

Теперь надо ликвидировать моё гнездо – комнату в коммуналке на Петроградской стороне, где главной ценностью был золочёный ангел в окне. Разорение шло по нарастающей. Круглый стол взял зять в мастерскую, стулья и кровать поехали на дачу, туда же – постельное бельё. Одежда – кому придётся впору, тёплая куртка – другу–наладчику для поездок по объектам, письменный стол – одному из крестников.
В канун отъезда стены и полы были голы, зато народу топталась целая толпа, всё прибывающая. Друзья и даже едва знакомые шли попрощаться со мной "навсегда". Телефон звонил не переставая. Две групки маклаков спорили из–за книг, мать шила из последнего одеяла чехол для картин, подруги ссорились, как правильно уложить мне чемодан, который всё равно ещё растеребушат на таможне.
Наконец, я остался один, лёжа калачиком на тахте, укрываясь пальто вместо одеяла. Пусто, словно после пожара или налёта грабителей. Нуль. Голый человек на голой земле. И мне стало весело и страшно, как когда–то на даче в Вырице перед прыжком в оредежский омут.

Провожать меня к утреннему поезду пришло неожиданно много народу, в Москве тоже были оживлённые встречи и напутствия, пока я оформлял визу и покупал билет, но прощальное выступление в одном домашнем салоне запретили телефонным звонком "сверху". А в Шереметьево пришлось ехать одному: рейс Аэрофлота был назначен на пол шестого утра, и я не рассчитывал, что кто–то из родни или знакомых способен так рано и так самоотверженно меня сопровождать.

О чем Вы думали во время полета?

Конечно, мне было тревожно, ведь я летел в неведомую жизнь. Меня уже предупреждали друзья–предшественники, что Запад может встретить "мордой об стол", и я знал примеры таких неприятных сюрпризов: обманутый Славинский, обворованный Тюльпанов, лишённый пособия Виньковецкий с семьёй. Но всё–таки я уповал на ту, что ждала меня в аэропорту Джей Эф Кеннеди, и сжимал в руке её вещественный залог: ключ от квартиры в Кью Гарденс и токен на нью–йоркское метро.

Опишите, пожалуйста, Ваш маршрут в эмиграцию. Была ли у Вас остановка в Европе по пути в США?

Я летел прямым рейсом Москва – Нью–Йорк. Никаких "римских каникул" у меня не было. Только значительно позже я навестил легендарные места эмигрантских пересадок: Вену, Рим, побывал даже на базаре "Американа", где какие–то выходцы из Кишинёва всё ещё пытались сбыть римлянам матрёшки, часы и фотоаппараты советского производства.
И всё–таки остановка по пути в Нью–Йорк произошла. "Туполев" приземлился для дозаправки в Гандере на острове Ньюфаундленд. Пассажиры вышли в зал ожидания: ковры, тихая музыка, полированная бронза, яркие глянцевые товары беспошлинной лавки, гвардеец в красном мундире... Я подумал: "Если такое великолепие начинается уже здесь, в медвежъем углу Канады, то каково же оно будет в Нью–Йорке?"

Вы уезжали из Ленинграда уже состоявшимся поэтом. Были ли у Вас опасения, что не сможете писать вдали от родного языка? Чего Вы больше всего боялись, думая о новой жизни на Западе?

Нет, я не верил в миф о писательском оскудении вдали от родины, всегда считал это пропагандой. Чтобы убедиться, надо лишь вспомнить, где Гоголь писал "Мёртвые души", а Тургенев – "Записки охотника", где издавался "Колокол" Герцена. Или – где оказались изысканные стилисты ХХ века, виртуозы русского языка – Бальмонт, Бунин, Ремизов, Цветаева, Набоков, Моршен, Чиннов...
Читатели, правда, были по другую сторону рубежа. Но я уже знал, что в железном занавесе есть дыры и щели, через которые легко проникают книги тамиздата, особо ценимые и лакомые, как плоды запретного древа. Итак, мой русский был всегда за моей щекой, а вот английский язык вызывал озабоченность. Я знавал русских эмигрантов, принципиально не учивших английский, но сам придерживался иного мнения. Чтобы чувствовать себя полноценным человеком, в Америке нужно освоить много умений: вести личную бухгалтерию, водить машину, справляться с компьютером и, конечно, знать язык общения. Так что в Нью–Йорке я первым делом отправился на курсы вождения и записался в школу английского языка.
Однако, чего я действительно боялся, это – стать нахлебником, или, как выражалась советская пропаганда, "пополнить ряды американских безработных".

Каким Вы представляли себе Нью-Йорк до того, как впервые там оказались, и в какой мере реальный облик города совпал с Вашими представлениями о нем?

Очень интересный вопрос. Я сам задавал его себе перед отъездом: каков на самом деле Нью–Йорк? Казалось бы, я уже хорошо с ним знаком по литературе, по фильмам и телерепортажам. Ну, небоскрёбы, автомобили, статуя Свободы... Но ведь наверняка там окажется что–то другое, неожиданное. А что именно? Я поделился гаданиями на эту тему с бывалым человеком Вениамином Иофе (одно "ф"). Он ответил: "За Нью–Йорк я, как ты понимаешь, сказать не могу. Но когда я сидел в зоне, я тоже мечтал, как выйду на волю, пройду по улицам, где ходят женщины, где продают пирожки... А когда вышел, меня больше всего поразили дети. О них я в своих мечтах не подумал. Вот и ты, вероятно, увидишь что–нибудь такое, о чём и не думал."
Действительно, полной неожиданностью для меня оказались два чисто нью–йоркских явления: ортодоксальные евреи и Центральный парк, – этого старательно избегали показывать разные зарубежные корреспонденты и международные обозреватели в своих репортажах. А мыслимо ли представить этот город без колоритных фигур в чёрных шляпах и средневековых сюртуках или же без обширного острова зелени и свежести среди "каменных джунглей"?

Опишите, пожалуйста, Ваше самое первое визуальное впечатление от города?

Иные, чем в Старом свете, краски и формы. Я заметил это ещё с воздуха, на подлёте к аэропорту, и описал увиденное в третьем томе "Человекотекста":
И вот мы снова снижаемся, подлетая к месту прибытия. В иллюминаторе – густые и сильные краски разгара осени (а в Шереметьеве меня провожала позёмка), более тёмные, но и более яркие, чем в нашей стороне света: трава – неистовой зелёности, кроны деревьев – неправдоподобно красные, пурпурные, лиловые. Среди малахитовых восхолмий попадаются контрастные им песочно–жёлтые пятна амёбной, бобовой, арахисовой формы. Их назначение в ландшафте на долгое время стало для меня загадкой, пока я сам не догадался, что то были поля для гольфа с естественными препятствиями и ловушками – прудами, рощами и вот этими песочницами. Забава богатых!

По дороге из аэропорта опять же бросилась в глаза непривычно густая и яркая окраска домов, некрасивые (но, вероятно, оправданные необходимостью) пожарные лестницы на кирпичных фасадах и "народное творчество" – граффити. Заметна стала потёртось и захватанность Нового света, – иначе говоря, его не–новизна. Но это, как ни странно, душевно поддержало новичка, убедило в реальности места, куда он попал со своими мечтами и надеждами.

Не могли бы Вы вспомнить какой-нибудь эпизод, приключившийся с Вами в Нью-Йорке (такой, какой трудно было бы представить себе в другом городе)?

В Нью–Йорке, конечно, "есть всё", но этот эпизод я привязываю особенно к Брайтон Бичу. Я ездил туда на Ошен авеню учиться водить машину, потому что инструктор, чемпион Киева по велосипедному спорту, обучал на русском языке. Из–за этого уроки стоили недёшево, но уже после двух занятий инструктор уверил меня, что я готов к экзамену. Конечно, я не сдал тэст, потому что не был обучен нужным приёмам. Чтобы вновь обрести уверенность, потребовалось ещё много занятий. А для нового экзамена мой двухколёсный чемпион выдал автомобиль непривычных габаритов, и с параллельной парковкой я не справился. Я уже понимал, что меня водят за нос, но хотел обманщика переупрямить. Однако у того нашлось ещё много жульнических приёмов, и я, рассердившись, поехал сам на нашем семейном Бьюике в местную полицию, с первого раза сдал экзамен и получил водительские права.
После этого я вожу машину уверенно, изъездил Америку вдоль и поперёк, и побывал лишь дважды в незначительных авариях.

Сколько лет (месяцев?) Вы прожили в Нью-Йорке после приезда в Америку? Где (в каком районе) Вы жили? Какие места в городе Вам стали близки, а где Вы чувствовали себя менее комфортно?

Девять месяцев – совсем младенческий срок, но сколько новых впечатлений я вобрал, сколько "американских наук" освоил, – ведь каждая мелочь была устроена иначе, но с умом, толково: от оконных шпингалетов до невиданных мною прежде банкоматов. Непривычные звуки – резкие сирены полицейских или пожарных машин. И наоборот – моторы автомобилей, работающие тихо. Другие запахи – свежий, даже ароматный воздух на улицах, несмотря на потоки автомобилей. И всё – подлинное, не показное: если это магазин, то там – изобилие товаров, если это банк, то в нём наверняка полно денег, и притом настоящих, а не пустых бумажек...
Мы жили в Кью Гарденс, в квартирке на Остен (Austin) стрит, выходящей на Леверетт бульвар. В одну сторону – небольшая площадь с платанами, в другую – почта и угловая аптека. Через бульвар – кофейня и винный погреб, а на этой стороне порнотеатр, дальше – банк, корейские зеленные рынки, кошерная лавка, албанская пиццерия. За углом – богадельня. Неподалеку – школа, куда ходила моя падчерица. Словом – всё под рукой, уютно, домашне...
Жить бы там и жить! Но надо было "рыть носом землю" – учиться, искать работу, встречаться с людьми, да и развлекаться, и для этого почти ежедневно ездить на Манхеттен. Конечно, я побывал во многих примечательных местах: ездил на курсы, расположенные в одной из двух Башен–Близнецов, там же в баре на головокружительной высоте отметил свой первый в Америке день рожденья, посещал другие, тоже языковые курсы на весёлой 42–й улице, отведал не раз вкуснейшей еды в грязноватых китайских ресторанчиках Чайнатауна, там же встретил Новый Год – год Обезьяны – с огнедышащим драконом и петардами, был в основных музеях, в галереях на Мэдисон авеню, на джазовом фестивале в Гарлеме, заглядывался на модные красоты в бутиках на Пятой, ужасался, глядя на разбитые, обгорелые дома Южного Бронкся, рылся в кучах шмотья на распродажах в Сохо, бродил по богемной деревне Гринич Вилидж.
Но особенно меня очаровал скромный кампус Лемон колледжа в Бронксе. Там мне стало мирно, спокойно на душе, и я подумал: "Кампус – вот лучшее место на земле!" Действительно, – не сразу, и совсем не там, но я его всё–таки нашёл для себя.

Хотелось ли Вам сочинять в первые месяцы эмиграции? Было ли у Вас ощущение, что эмиграция как-то скажется на Вашем стиле и тематике? Какие были первые стихи, которые Вы написали после отъезда из Ленинграда?

Не месяцы, но первые недели мне было не до сочинительства: вливались потоки впечатлений, забот, удовольствий, новых знаний и вообще новизны. Довольно скоро такая переполненность потребовала от меня, чтобы её как–то выразить, иначе я бы лопнул. Первое стихотворение начиналось так:

Тот свет...
...куда пути непоправимы.
Где то звезда, то снова полоса.
Грядущего нарядные руины,
лириодендроны, бурундуки, раввины...
И – галактические небеса.
И – механические херувимы.

Эту новизну я воспринимал как дар Божий, она меня радовала, и я совсем не чувствовал себя удручённым изгнанником, тем более, что я выбрал свою участь свободно. Но при этом я не хотел отказываться от своего прежнего опыта, считая его частью себя, или составной долей полноты бытия, которую я испытывал. Поэтому вторым стихотворением, написанным в Нью–Йорке, был триптих о блаженной во Христе юродивой Ксении Петербургской.

В стихотворении «Большое яблоко» (из цикла «Звезды и полосы») Вы сравнили ночной Манхэттен с «ярким матрасом», иначе говоря – с американским флагом, разлинованными улицами, со звездами над городом. Имея в виду этот образ, в какой мере Нью-Йорк для Вас – это Америка? Что это – сердце страны, ее мозг, душа?

Американцы любят свой флаг и гордятся им, но можно отнестись к нему и менее почтительно, сравнив его с полосатой матрасной тканью, – даже сожжение его охраняется здесь свободами и правами человека. И притом звёзды и полосы – это эмблема Америки. В той же мере эмблематичен и Нью–Йорк. Даунтауны больших и средних городов, рассыпанных по разным штатам – это, по–существу, малые нью–йорки. А есть и не менее грандиозные, чем он сам – например, Чикаго. Конечно, Большое Яблоко имеет свои неповторимые особенности, которые так ценят его коренные жители, любящие повторять: "Нью–Йорк – ещё не Америка", но всё же основное свойство, мультиэтничность, дарит всем, кто туда приехал, восхитительное чувство всемирности.

Как петербуржец, что Вы можете сказать о влияниях, оказываемых на поэта такими городами как Петербург и Нью-Йорк? Была ли (или, может быть, есть до сих пор) в Вашем восприятии Нью-Йорка некая петербургская «рамка», некая питерская «точка отсчета»?

На первый взгляд, нет ничего более непохожего, чем эти два города. Превалирующие стили совсем различны. Я вырос и прожил полжизни среди барочных и классических образцов архитектуры, которые я видел, выходя утром из дому, и эти пропорции вошли в мой вкус, в моё сознание и существо. Таврическая улица, сад, Потёмкинский дворец, Смольный собор и институт были моими поэтическими наставниками, пусть я даже и бунтовал против их пропорций. Конечно, я старался не допускать строительного мусора новостроек и пригорода в свою стилистику. Одно время я изощрил своё восприятие настолько, что мог определить, в каком районе города жил какой–либо поэт, зная лишь тексты его стихов.
Родись я в Нью–Йорке, это было бы ещё проще. Но угадывание петербургских ракурсов и уголков в Нью–Йорке – занятие бесплодное, этим проще заняться в Европе, в Амстердаме или Париже.
И всё же дельта большой реки, заселённые берега и морская гавань роднят оба города.

Есть ли у Нью-Йорка свой миф? Какой он?

Это – место прибытия иммигрантов, то есть авантюристов, людей смелых и энергичных (хотя бы потому, что они решились начать жизнь заново), точка схода их надежд и стремлений. Так что сказочный образ волшебных ворот, открывающих вход в новую жизнь, здесь неизбежен. Грандиозный вид вертикального города, созданного такими же, как ты, людьми, подтверждает этот образ, поддерживает мечту о счастье, успехе, богатстве. Конечно, это выглядит приблизительно и расхоже, но такова природа мифа.

Чем, на Ваш взгляд, отличается петербургская эсхатология от нью-йоркской? И вообще, насколько сопоставимы мифы этих двух городов в их литературном отражении?

Да, есть мрачные предсказания и даже практические поползновения относительно обоих городов. Петербург был лишён его столичного статуса и даже имени с приходом советской власти. Нью–Йорк был тоже "опущен" на нашей недавней памяти. О проблеме наводнений в Петербурге широко известно благодаря пушкинскому "Медному всаднику". Менее известно, что и Нью–Йорк подвержен затоплению в случае сильного ветра с океана и проливных дождей. Это реальные угрозы, с которыми приходится иметь дело правительствам и самим горожанам. Но человеческая фантазия рисует мрачные сюжеты опустошения обоих городов: от заклятья царицы Авдотьи в отношении Петербурга до мультиков про мутантов, бродящих по развалинам Нью–Йорка после атомной катастрофы. Возможно, во многих умах бродит библейское сравнение великого города то с Вавилоном, то с Содомом.

Какой текст о Нью-Йорке на русском языке для Вас наиболее важен? А не на русском?

Для меня таким текстом является стихотворение Анатолия Наймана "Вода Невы и Гудзона", – не только потому, что автор посвятил его мне, но ещё из–за того, что он нашёл связующее начало для этих двух городов, двух рек, даже двух островов – Васильевского и Манхеттена. Этой первоосновой был Амстердам, лежащий в замысле о каждом из них.
А на английском языке характерней всего для Нью–Йорка – это проза и кинофильмы Вуди Аллена. Можно ещё добавить сюда рассказы О'Генри.

В другом стихотворении из Вашего цикла «Звезды и полосы» («Полнота всего») город изображен в языковых терминах («этажи, сиречь – слова», «электронный мега-язык»), а человек – как «трепетный нейрон / с обрубленной мутовкою корней». Здесь, очевидно, речь идет об эмигрантском Нью-Йорке, т.е. о городе людей с «обрубленными корнями» (биографическими и лингвистическими)? Нью-Йорк для Вас – это воплощение Америки или скорее эмигрантской «бездомности», оторванности от «корней»?

Вскоре после приезда я побывал в гостях у поэтессы Ираиды Лёгкой. Она работала тогда на «Голосе Америки» и жила с семьёй в Нью-Джерси в квартире с видом на Гудзон и Манхеттен. Помню, как я стоял на балконе с джином и тоником в руке и смотрел на вечереющий город на том берегу. В небоскрёбах зажигались окна и они становились похожи на перфокарты для электронных машин, давних предтеч современных компьютеров. Я подумал о городе: «Это же открытый мозг, мыслящий, передающий какие–то сигналы, какой–то текст!» Я уже давно начал представлять мир как некое сообщение или Божью весть, передаваемую человеку. Именно так я рассматривал звёздное небо или разглядывал таинственные узоры, какие бывают на раковинах или на листьях. Вероятно, это исходило от идеи Дерриды («Мир – это текст"), который в свою очередь заимствовал представление о мире как таинственной рукописи у Ясперса, а я это переосмыслил на свой лад. Во всяком случае, тогда на балконе я представил себя нейроном этого гигантского мозга, его думающей и живой частицей. Культурные связи, разумеется, были обрублены самим фактом отъезда, но мне казалось, что, растворяясь в новизне, я уже прорастаю прозрачными корешками, наподобие черенка растения.

Эти и другие языковые (и даже «полиграфические») образы в Вашем стихотворении «Полнота всего» наводят на смысль о том, что у Нью-Йорка есть свой «язык»... Что такое «язык» Нью-Йорка? И если есть «язык», то есть ли у этого города свой «текст»?

Разумеется, у Нью–Йорка есть своё сообщение, свой текст, только написан он буквами разных алфавитов из–за его мультикультурности. В этом же заключается и его содержание. Я даже выделил его заглавными буквами в одном из стихотворений:

КРОМЕШНАЯ ПРИЕМЛЕМОСТЬ ВСЕГО
из черепа торчит у градозавра.

Помимо прочего, этот «градозавр» являет миру положительный пример добрососедства различных культур, этносов и религий, объединённых законом и языком.

С чем связан Ваш отъезд из Нью-Йорка в глубь страны? Когда Вы переехали? Расскажите, пожалуйста, о Вашей преподавательской карьере в США. Как получилось, что Вы стали преподавать русскую литературу, и что для этого требовалось (например, нужно ли было писать диссертацию)? Какие курсы Вы преподавали, и какие из них доставили Вам наибольшее удовлетворение?

Я так и не смог найти себе работу в Нью–Йорке, да и не знал, в какую сторону податься – литературную или техническую? Один влиятельный славист из Колумбийского университета убедительно, с цифрами, доказывал, что поступать в аспирантуру и работать над диссертацией для меня слишком поздно по возрасту. В то же время у жены кончались временные контракты в двух колледжах, а до конца её диссертации было ещё далеко. И тут она получила выгодное предложение из Милуокского отделения Висконсинского университета. Контракт предполагал временную работу на два года, и в дальнейшем, при условии, что она защитит за этот срок диссертацию, её ожидало постоянное место. Покидать Нью–Йорк не хотелось, но предложение было заманчиво, и мы переехали в Милуоки.
Скоро я устроился чертёжником в фирму с громким названием «Астронавтика», хозяин которой, сам выходец из Польши, не боялся давать работу иммигрантам. Ещё через месяц–другой освободилось место в инженерной группе, и бывший чертёжник получил статусное повышение и малый прирост к зарплате.
Сорокачасовая рабочая неделя, как ни странно, не помешала литературным занятиям. Воспользовавшись тем, что инженерная служба во многом рутинна, я занимал свою голову другим и сочинил–таки за рабочим столом целую книгу стихов «Русские терцины», закончил цикл «Звёзды и полосы» и начал другой цикл «Ангелы и Силы». У меня были двуязычные выступления по университетам, я много печатался в русской периодике и участвовал в крупных форумах, читал стихи по радио на «Голосе Америки», «Свободе» и Би–Би–Си. Не скажу о Третьей волне, но старая эмиграция меня поддержала. Книга «Зияний» была замечена, на неё отозвались Александр Бахрах в «Новом Русском Слове» и Юрий Иваск в «Русской Мысли» и «Вестнике РСХД». Однако важнее всего в смысле признания и даже трудоустройства оказалась статья в справочнике под редакцией проф. Виктора Терраса «Handbook of Russian Literature». Впрочем, ещё до появления справочника, в Славянском отделении университета открылась временная позиция лектора. Мне предложили вести вечерний курс по Русской литературе ХХ века (в переводах, конечно), и я с удовольствием принял дополнительную нагрузку. До этого, помимо инженерства, я там ещё и учился: два семестра занимался английским и посещал курс эстетики. Но лучшей школой языка оказалась подготовка к собственным лекциям, да и сами занятия со студентами.
Остаётся добавить немного о том, как я порвал с инженерией и перешёл на преподавание. Временный контракт у жены истёк, и она полностью переключилась на диссертацию. Наконец, всё было готово, она успешно защитилась и получила учёную степень. Её пригласили в Беркли и в Иллинойский университет. Мы колебались, выжидая. Наконец, Иллинойс сделал сильный ход: они предложили сразу две позиции – ей в Антропологии и мне в Славянском отделении, где как раз незадолго до этого у меня прошло двуязычное выступление. Принимали тепло, и мне там понравилось, как нигде. А впоследствии (я опять цитирую «Человекотекст»):

Впоследствии мой новый босс Морис Фридберг за разговором поделился некоторыми закулисными деталями:
– Ну, как было разъяснить нашим деканам, кто вы такой? Я показал им справочник Терраса. Там – Пушкин, Толстой, Достоевский, Чехов. «Об этих они по крайней мере слыхали или должны были слыхать. А среди них – Бобышев!
И прагматически добавил:
– Такие издания выходят редко, – может быть, раз в 25 – 30 лет, и все слависты долго ими пользуются. Так что вам как раз хватит его на всю академическую карьеру.

Что Вы думаете о преподавании русской литературы на английском языке – в чем здесь минусы (впрочем, это очевидно), а в чем – плюсы?

Главный минус заключался в том, что тексты для чтения приходилось заказывать не по своему выбору, а по наличию переводов, находящихся в продаже. Например, вместо «Хаджи Мурата», особенно актуального в время Чеченской войны, пришлось обсуждать на занятиях всё ту же «Анну Каренину».
А плюсы – в количестве студентов. Если на русские курсы записываются единицы, то на английские – на порядок или два больше. Я нисколько не преувеличиваю. Трудно поверить, но мне приходилось читать Русскую литературу по–английски для 365 студентов, – большего числа не вмещала аудитория (она вмещала 369, но 4 дополнительных места сохранялись для меня самого и трёх помощников).

Повлиял ли на Вас как на поэта преподавательский опыт?

Очень даже повлиял, и не только опыт преподавания, но сама университетская жизнь, архитектурно красивый кампус, зелень Квада (центрального луга), обсаженного деревьями, множество юных лиц, пестрота студенческих событий: протестов, праздников или других затей. Об этом – моя ода «Жизнь Урбанская», написанная в параллель державинской «Жизни Званской». Жанр восхваления (иногда с элементами иронии и само–иронии) мне оказался по вкусу и, кроме того, очень подходящим для этого материала, о котором я написал несколько «профессорских од», – например, «На лугу» или «Homo Ludens», не говоря уж об «Оде воздухоплаванию».

Часто ли Вы приезжали (приезжаете) в Нью-Йорк после переезда? Какие ощущения были связаны у Вас с отъездом из Нью-Йорка, с посещением этого города после нескольких месяцев, прожитых в нем?

Моё второе рождение, первые шаги по новой земле и впечатления связаны с этим городом, поэтому о нём сохранилось тёплое, домашнее чувство. Кроме того, я ведь воссоединился тогда с любимой женщиной и был счастлив. Мы с ней когда–то замыслили труднейший план, и вот теперь он осуществился. Это давало ощущение победы. Со временем эти прекрасные чувства, увы, исчезли, и мы после 12 лет совместной жизни расстались. Сейчас я живу с другой, ещё более близкой мне женщиной, но о Нью–Йорке вспоминаю как о счастливой поре.
Возвращения, впрочем, не всегда бывали радостными. Как–то я летел из Европы с остановкой в Нью–Йорке. Таксёр–пакистанец запутал меня в знакомом районе, стал грозить, и я высадился где–то на перекрёстке. Шквальный ветер нёс пыль и клочья газет. С грохотом прокатился мусорный бак. Какие–то силуэты стали выказывать интерес к растерянной фигуре с чемоданами. Но поблизости оказался телефон, я позвонил знакомым, и через пять минут меня выручили: ведь я находился в двух шагах от места, куда ехал.

В стихотворении «На части» (более позднее название «Зияния») о событиях 11-го сентября 2001 г. Вы пишете, что «руинный вид» Нью-Йорка Вам был знаком еще по первому приезду в город, когда Манхэттен предстал пред Вами как «некрополи стоячих плит». Как появился этот мрачный образ?

Можно следовать буквально строчкам стихотворения, а можно опять воспользоваться «Человекотекстом»:

Мы приблизились к мосту Квинсборо, за которым показалась зубчатая стена небоскрёбов.
– Ну, с чем это можно сравнить? Не с чем! – воскликнул Шрагин.
В тот момент мы проезжали кладбище, и вертикальные плиты надгробий замелькали по бокам дороги, пародируя тот город живых, что высился впереди.
– С этим некрополем и можно было бы сравнить. Но уж больно мрачно.
– Вот это действительно поэт! – изумился Борис. – Похоже…
Это не соответствовало, однако, праздничному настроению во мне самом, да и в городе, умеющем забавлять себя шествиями и фестивалями.

Наложение переднего плана, кладбищенского, на задний с небоскрёбами было случайностью, но я воспользовался этим случаем, чтобы показать Борису Шрагину (в своё время известному диссиденту и правозащитнику), что сравнивать можно что угодно с чем угодно – либо по сходству, либо по контрасту, а здесь оказалось и то, и другое. Но в последующих прогулках по Даунтауну меня по–прежнему интересовало, насколько устойчивы были эти башни. Казалось, стоило крепко чихнуть, и они повалятся друг на друга, как кости домино. Кстати, по телевизору была такая реклама для противопростудного средства. Но моя американская жена уверяла, что всё прочно, – город стоит на скале, на гнейсовом шельфе, и что ж? – она меня тогда убедила. Однако в реальности всё оказалось не так.

Получается, что «11-е сентября» явилось как бы реализацией мотива, уже и так имплицитно присутствовавшего в мифологии города (может быть, с самого начала его истории)?

Может быть, может быть. Но теперь уже к чувству дома у меня всегда будет примешана горечь пепелища.

Вы следили за событиями 11-го сентября по телевизору?

Да, и это зрелище меня травмировало. Я вспоминал мои посещения Башен–Близнецов, и мне казалось, что я нахожусь там. С башнями рухнули мои личные символы и надежды на прочность существования. Следуя американской кино–мифологии, в этот драматический миг должен был появиться Супермен и, остановив безумцев и злодеев, предотвратить катастрофу. Но по причудливой символической логике Супермен (а точнее – актёр Кристофер Рив, игравший его в кинофильмах) лежал парализованный после падения с лошади.

«Зияния», если не ошибаюсь, – Ваше последнее стихотворение о Нью-Йорке. Как, на Ваш взгляд, эти события повлияли (или еще повлияют) на изображение города в литературе, в частности – в русской? Если бы Вы решили написать еще одно или несколько стихотворений о Нью-Йорке «после 11-го сентября» (но не непосредственно об этом), чем бы эти тексты отличались от написанных Вами раньше?

В российском обществе я видел определённое злорадство по поводу этой трагедии, – мол, правильно наказали американцев за их экспансию, за имперскую политику и даже почему–то конкретно «за бомбёжки Белграда». В литературе тоже наблюдаются примеры антиамериканизма – то скрытого и искреннего, то явного и показного. Я объясняю это всё–таки низменными чувствами и какими–то комплексами неудачников.
Конечно, такое массовое и дерзкое злодеяние, произошедшее на глазах у всего мира должно отозваться в литературе. Но законы искусства сложны, и не всегда зависят от событий, а даже скорей от творческого импулься, возникающего порой по ничтожному поводу.

Назовите, пожалуйста, главные черты, отличающие, по Вашему мнению, русскую поэзию в эмиграции, от поэзии, создаваемой в России?

Опыт взаимопроникновения Запада и Востока делает их схожими. Единственная существенная разница состоит в том, что первые оправдывают свой отъезд, а вторые героизируют то, что они остались.

Как Вы относитесь к делению русской литературы в эмиграции на «волны»?

Да, такое деление вполне правомерно, оно сопрягается с масштабными историческими событиями: Первая мировая война, Вторая мировая война, Холодная война. Кроме того, это совпало с естественным делением человечества на поколения, что всегда обновляет и оживляет любой процесс, в том числе и литературный. А после революции свежей смены долгое время не было. В 30–е годы возникали тревожные дискуссии на тему о вымирании литературы в эмиграции. Но наступили поздние 40–е, и на Запад опять хлынули русские беженцы с их новыми темами, новым опытом, и литература ожила. "Не было бы счастья, да несчастье помогло", – верно заметила Валентина Синкевич в одной из статей о Второй волне.

В чем для Вас главное поэтическое (стилистическое) различие между поэтами Первой, Второй и Третьей волн?
Существуют ли некие параметры (помимо географических), которые бы позволяли говорить о «литературе Третьей волны» как об отдельном явлении?


Главная причина различия и непонимания между энигрантскими волнами – это то, что, казалось бы, должно их объединять: Россия. Дело в том, что каждая из них унесла с собой отличающийся образ страны, которую она покидала. Старые эмигранты помнили во многом патриархальную, но положительно развивающуюся Россию, налаженные устои, своё положение в обществе, собственность – то, что они потеряли. Военная эмиграция состояла из беглецов от сталинского режима, от страха репрессий и голода. А третья – преимущественно еврейская или диссидентская – покидала застойную брежневскую державу в поисках лучшей жизни и больших религиозных и экономических свобод.
Это сказалось и на литературных различиях. Если Первая волна вцелом ностальгировала по утраченной родине и стилистически следовала русским традициям, то Вторая её публицистически проклинала, а Третья над ней иронизировала, признавая скорей свою "историческую родину". Это и есть, по–моему, главный параметр, проявившийся особенно в конфликте Третьей волны с Солженицыным.
Наглядно было наблюдать, как отсутствие цензуры отразилось стилистически на литературных произведениях Третьей волны. Зачастую эффект был негативным: нецензурщина, антиэстетизм, глумление, – то есть то, что позднее подхватила перестроечная литература в метрополии. Эти наблюдения я кратко суммировал в статье "Лаборатория свободы" ("Вопросы литературы" № 5, 2004).

Продолжает ли литература русской эмиграции существовать после распада Советского Союза?

Те передвижения лиц, которые существют сейчас, уже нельзя назвать "эмиграцией" в прежнем значении слова. Это, скорей, миграция людей, вызванная разными, прежде всего экономическими или личными причинами, или практика свободы передвижения. Среди этих лиц могут быть писатели, уезжающие заграницу на несколько лет, сохраняя российское гражданство, собственность и право вернуться. С другой стороны, те, кто эмигрировал раньше, тоже могут вернуться, иногда даже сохраняя двойное гражданство. Так что понятие эмигрантской литературы всё более отходит в прошлое, и русла русской литературы сливаются воедино.

Считаете ли Вы себя эмигрантским писателем?

Со времени отъезда я всегда осознавал себя "русским поэтом, живущим в Америке". Но порой, когда я пишу на здешнем материале, я чувствую себя "американским поэтом, пишущим по–русски" и недоумеваю с некоторым сожалением – не за себя, а за здешних читателей, которым недоступны эти тексты.


Дмитрий Бобышев, 7 июня 2012 г.
Champaign IL

Алешковский, Бобышев и Довлатов о матершине

07 Февраль 2013 @ 17:32
Свобода слова. Протоиерей Андрей Ткачёв
Сайт Ассоциации Православных Экспертов
www.raskol.net

«Свобода» нынче любимое слово. Мало того, что это – любимое слово, но оно же еще и возводится в квадрат, давая в результате набившее оскомину сочетание - «свобода слова».

Это очень сложное понятие. Для того, чтобы говорить о свободе слова, нужно также говорить о его – слова – ценности. Иначе свободно произносимые слова, лишенные смысла или носящие извращенный смысл разрушат мир до основания, кстати, без всякого «а затем…».

Есть свобода слова, а есть культура слова. Культура же есть, в свою очередь, некая несвобода. В культуре возделывания земли нужно пахать не когда хочешь, а когда надо, и сеять не что-нибудь, а то, что вырастет и плод принесет. И всякая культура есть набор ограничений, подобных обрезанию ветвей на лозе. Иначе нет ее - культуры, и нет плода, и ничего вообще нет, кроме хамской болтовни. Такая «свобода» слова становится фактором исчезновения культуры слова и, вместе с нею, культуры мышления. Это – антропологическая катастрофа. С удовольствием (но без радости) перехожу к примерам.

*

Мат нынче уже не мат, а признак свободы словоизлияний и отсутствия догматизма в речевой деятельности. Если кто-то когда-то, обладая зачастую подлинным талантом, дерзал «сюсюкнуть» нечто из нецензурного, то делал это со страхом и изредка. Так изредка, как редко, например, бывают на базарах и вокзалах нобелевские деятели пера и шариковой ручки. А ведь в это же время на базарах и вокзалах многие люди всю жизнь живут. Живут и общаются соответственно. И вот, что получается: некто, услышав из именитых уст родной до боли глагол или соленое существительное, решает, что его способ речевой активности отныне канонизирован. Его фаллическое мышление отныне мнится ему классическим, и как Журден удивился, узнав, что говорит прозой, так и подобный персонаж узнает с радостью, что говорит на языке всемирной литературы.

*

Теперь дам место пространной цитате. Она принадлежит Дмитрию Бобышеву – известному поэту из числа «ахматовских птенцов». Речь пойдет об одном столкновении поэта с небезызвестным Юзом Алешковским, столкновении, имевшем место где-то на конференции в Лос-Анджелесе, и происшедшем по поводу ненормативной лексики в русской эмигрантской литературе. Слово участнику перепалки:

«Разумеется, мат — явление сугубо отечественное, но процветал он прежде лишь в быту. В эмиграции нередко могли оскоромить свои тексты Аксенов или Довлатов, в ту же сторону срывались порой и другие вольные литераторы, но Юз Алешковский сделал сквернословие основным стилистическим приемом, а сам он стал некоей “антизвездой” абсценного карнавала и, конечно, ближайшим предтечей карнавала российского. Помню, как в кулуарах того же лос-анджелесского форума я, наконец, решил высказать Алешковскому, да и другим литераторам, там присутствовавшим, свое мнение об этом речевом явлении вообще — и в быту, и в литературе. Я сказал, что в каждом бранном слове слышу и буквальный, и символический его смысл и потому совершенно не приемлю словесную похабщину».

Прошу вас обратить внимание, что отношение Бобышева к слову молитвенное, мистическое. Названный предмет оживает и является в слове. «Имя вещи есть сама вещь», - сказал бы А. Ф. Лосев. Следовательно, скверное слово, это не «пар из уст», а практическая магия и поедание-изрыгание словесных нечистот. Как же отреагировал Алешковский?

«Глядя в глаза и явно провоцируя, он обложил меня отчетливым матом. На провокацию я не поддался, а лишь сказал, что разделяю взгляд о. Сергия Булгакова, который предполагал, что вот именно это самое расхожее глумление над образом матери и, следовательно, образом Богородицы, а следовательно, и всей земли нашей, в каком-то тайном, магическом смысле оказалось причиной российских катастроф и злодеяний».

Это место прошу отметить или даже законспектировать. Наш, недисциплинированный в мыслях и слове народ, достоин того, чтобы быть названным «народом черноротых», если взять во внимание тонны словесных помоев, изливающихся ежесекундно из русских ртов. Эти помои льются всюду, и святынь не щадят. Словесные гадости мы и за грех не считаем. О! Какое это заблуждение!

Итак, внимание! Здесь один из корней, той разветвленной системы нераскаянности и бытового безбожия, которые сокрушили Русь и издеваются над нею доселе. Речевой этикет редко проявляет нас, как Святую Русь, но чаще, как преддверие ада.

Бобышев молодчина. Он правильно мыслит и правильно действует. А что же визави?

«На это Алешковский покрыл матом и христианскую святыню, и нашу с ним общую родину. Я, видя, что он полностью саморазоблачился перед братьями-писателями, а в их числе и перед Довлатовым, плеваться посчитал неприличным, повернулся и ушел. Я был уверен, что уж кто-нибудь из присутствующих такую красноречивую сцену обязательно опишет, и в этом не ошибся. Ошибся лишь в том, что недооценил изощренного писательского умения лжесвидетельствовать. Тот диалог все-таки описал Довлатов (и поздней эпизод был опубликован), только я в нем присутствую под своим именем, а мой оппонент выступает как “писатель Н. Н. с присущей ему красочной манерой”. Таким образом, свидетель скрыл имя обидчика, а оскорбленного меня выставил красоваться среди опозоренных святынь. Пользуюсь случаем, чтобы восстановить тот эпизод в его полноте».

*

Все, ради чего я завел этот разговор, сводится к следующимм тезисам:

1) Качество жизни человека, как существа умного, прямо зависит от культуры его мышления.

2) Культура мышления человека выражается в культуре или бескультурье его слова.

3) «Черноротые» люди не могут быть счастливы, поскольку их словесная жизнь обличает их одержимость.

4) Разница между «черноротым люмпеном» и «черноротым интеллектуалом» отсутствует напрочь. При этом «интеллектуал» хуже люмпена, и если у разболтанного народа появились писатели-сквернословы, то ждите беды.

Употреблять слово «свобода» в его Евангельском контексте мы все еще не научились. Зато бесовские смыслы этого слова, несущие осквернение и разрушение, падшему человеку гораздо ближе. Но область действия слова есть область христианской ответственности, поскольку христиане – служители Бога-Слова воплощенного, и словом «свобода» должны пользоваться не для оправдания греха, а для приведения жизни в соответствие с Божиим замыслом.

http://www.radonezh.ru/analytic/17648.html