Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Анекдоты от графа Шампанскаго


КТО ВЫШЕ?
 

Однажды Найман и Бродский поспорили, кто выше: Пушкин или Лермонтов?
— Пушкин выше! — горячился Найман.
— Нет, Пушкин выше, — не соглашался Бродский.
Тут они разодрались.
А Бобышев (который увёл Марину) взял, да и увёл Марину.
 

ПОКАТАЛИСЬ
 

Однажды Рейн и Бродский катались на гондоле с большого бодуна. Вдруг лодку сильно качнуло.
— Что за гондон этот лодочник? — закричал Рейн.
— На то он и гондольер, — резонно заметил Бродский.
— Ну и харя у него! — продолжал беспокоиться Рейн.
— На то он и Харон, — мрачно усмехнулся Бродский.
Тут Рейн вывалился из гондолы и замахал сажёнками к берегу.
А Бродский был доставлен по назначению.
 

ВСТРЕЧА
 

Однажды Найман переоделся Бродским и пошёл по Невскому.
А навстречу ему, как нарочно, — Бродский в полной форме офицера Вермахта…
— Зиг хайль! — сказал Бродский.
— Яволь! — не растерялся Найман.
— А я не воль! – сострил в ответ Бродский и уехал в Венецию.
Но кто из них кто, с тех пор уже никому не известно.

ПИКНИК

Однажды Хлеб Семёнов и Плед Горбовский решили устроить пикник. Плед Яковлевич расстелился на траве, а Хлеб Сергеевич нарезал себя на газетку. Тут же появились прелестницы: Злодейка-с-Наклейкой и Где-Водка-там-и-Селёдка. С нетерпением ждали званых гостей, но увы! У Жозефа, к сожаленью, горел билет в Венецию на Сан-Микеле...  А Деметр тоже задерживался: Марину умыкал. Наконец, он косолапо вышел из леса, выпил, закусил, да ещё и повалялся с рюмочкой:

— Ваше здоровье, дорохие сохраждане!

  НЕСООТВЕТСТВИЕ

Collapse )

Памяти Ефима Славинского https://www.colta.ru/articles/literature/22150-bitnik-1

Смотрите в журнале Colta: 


Дмитрий БОБЫШЕВ



БИТНИК №1


Мы родились в угрюмой тоталитарной стране, но одолели страх перед ней и стали свободными. Нас было мало, и Ефим Славинский, или, как мы его звали — Слава, был из этой редкой человеческой породы, называемой интеллектуальной элитой. Через головы толпы мы перекидывались мнениями друг с другом. Я посвятил ему в 1962 году стихотворение, которое он ценил. Цитирую по самиздатскому сборнику:

РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ
Е. С.
Только меч да кольчуга. Да свитер сырой
под кольчугой. Да маленький остров
под ногами. И парень, покрытый росой.
Это — рыцарство. Или сиротство?

Потому что не знает он: ближе к зиме
стать ли добрым ему, быть ли злобным?
И так мало народу ещё на земле,
что не с кем и перекинуться словом.

Общество диктовало: будь как все, будь толпой, не высовывайся... А он стал первым битником среди сверстников, выделялся своим видом, стилем поведения, вкусами, отвергающими любую кумачовую пошлость, любую советскую фальшь.
Горбоносый, зеленоглазый и смуглый, Славинский был похож на ворона, летающего над крупорушкой нашей жизни. Способный к языкам, он воспринимал их не уча; в библиотеке погружался в мир польских журналов (а более западные были под запретом) и извлекал оттуда множество захватывающих сведений о жизни на Западе: литературные моды, культурные сенсации, стиль. Он говорил исключительно на молодёжном сленге, превозносил экзистенциализм, но во-время останавливался, и мы сошлись, установив общую пробу и меру литературного вкуса.
Так, ранние и ещё несовершенные стихи Иосифа Бродского не могли произвести большого впечатления на него, и Славинский покритиковал юношу: «Много воды и ложного пафоса», но и Нобеля предсказал ему как достижимый уровень качества, ежели тот постарается, конечно. Как мы знаем, “юноша” хорошо постарался и оправдал это предсказание.
Позиция независимого человека, свободное общение с иностранцами, обмен книгами и самиздатом — всё это не могло не привести к конфликту с властями, и он неизбежно разразился. Когда Слава оказался под следствием, я послал ему стихотворение.

НА АРЕСТ ДРУГА

Не получился наш прекрасный план,
всё сорвалось… Держись теперь, товарищ!
Делили мы безделье пополам,
но ты один и дела не провалишь.

А всех трудов–то было — лёгкий крест
процеживать часы за разговором,
мне думалось: ты — мельник здешних мест,
ты – в мельника разжалованный ворон.

Безумного ль, бездумного держал
то демона, то ангела над кровом.
Один запретным воздухом дышал,
орудовал другой опасным словом.

За это – а за что тебя ещё —
и выдворили из полуподвала,
и — под замок. Жить, просто жить и всё,
оказывается, преступно мало.

Виновен ты, что не торчишь у касс,
что чек житейских благ не отоваришь.
И, веришь ли, впервые на заказ
пишу тебе — держись теперь, товарищ.

Он выдержал испытание и остался верен своим внутренним установкам и образу мыслей. Было ясно, что советская Русь так жить ему не позволит. Вскоре он стал собираться в дальний путь, хотя, собственно, собирать-то ему было нечего. Последние год-полтора обитал он на птичьих правах в Москве, ночуя по приятелям.
Прощаясь с Ленинградом, Славинский приехал и остановился у меня.
Он оказался прекрасным компаньоном, и, не стесняя друг друга, мы прожили бок о бок пару недель. Привыкший к спартанским условиям, в моей коммуналке он чувствовал себя комфортно. Мы договорились железно друг другу писать в открыточном формате, и чуть ли не год я получал по почте великолепные виды Италии. Но вот пришла открытка из Лондона: Стрэнд, церковь св. Анны и вход в здание БиБиСи, куда Славинский был принят на работу и прослужил там благополучно до самой пенсии.
Уехал и я, прочно обосновавшись в Америке, и покатилась эмигрантская жизнь, когда открылись почти все страны Мира, кроме нашего хмурого отечества. Я гостил у Славы и Алины в Лондоне, с ним мы исходили Венецию и Париж, посидели рядом, любуясь видами, на свинцовой крыше Нотр Дам де Пари, он “подарил” мне Рим и Неаполь, а я ему — Ватикан, где каждого из нас благословил польский Папа Иоанн Павел II. Как-то в разговоре, когда мы вспоминали былое, он подсказал мне последнюю строчку этого стихотворения:

ЕФИМУ СЛАВИНСКОМУ

Столько худого хлебнул, а ни-ни:

не вспоминаются черные дни,

а вспоминаются белые ночи,

яркие сумерки, — только они...

Смольный собор в озареньи заочном,
тыльце ладони, студеной на ощупь,
сладкие горести, робкая страсть...
— Тянет обратно?

— Да как-то не очень,

разве когда переменится власть.

— Как бы не так! Ты хоть в петлю залазь —
тупо стоит...

— Но об этом не надо:

наши родные залогом за нас.


А из решетки у Летнего сада

твердые звуки державного лада,
арфоподобные, надо извлечь.

— И не тянись из Не-знаю-где-града,

сытого самоизгнанья сиречь.

То и твержу:

— Завела меня речь

с книжкою первозелёных "Зияний"
слишком неблизко... И — сумка оплечь.

Не получилось пыланий-сияний.

Разве что опыт осядет слоями,

истинно станешь не кем-то – собой.

— А хорошо бы, ребята-славяне,

песнь кривогубую спеть на убой:
"В той степи глухой замерзал ковбой".

Рождённый в пределах СССР, он нашёл себя и осуществился полностью в Соединённом королевстве Великобритании и Северной Ирландии. Именно там, на радиостанции БиБиСи, передачам которой мы более всего доверяли, слушая их сквозь гул помех и глушилок, стал звучать голос Славинского. Тематически это были продолжения наших ленинградских разговоров: конфликты диссидентов и власти, художественные события, новинки стиля, открытия в литературе, поэты-нонконформисты и стихи, стихи, стихи… Славинский составил и выпустил в эфир многосерийную аудио-антологию независимых русских поэтов своего (нашего с ним) поколения. Вот электронный адрес первой серии этой антологии: https://vtoraya-literatura.com/publ_1115.html
Теперь его земные сроки вышли, он отлетает во вневременье, в вечность…
Прощай, дружище, и спасибо тебе за всё!




Ефим Славинский, студия БиБиСи, Лондон, 1982

14 авг.
Шампейн, Иллинойс

Dmitry

Dmitry

ПОДМЁТНОЕ ПИСЬМО

На будильнике 8,
а на ветках напротив – закат;
сообщение "Осень"
здесь на всех мировых языках.

Полагаю тот клён полиглотом,
да и я на чужом норовлю.
Много наших уже полегло там,
на подходах к Нулю.

Молодых даже больше.
Вот у них и пышней саркофаг,
громче ропот: "За что его, Боже?",
нестерпимей сам факт.

Закругляя у жизни периметр,
и не это ещё говорят...
Если жил, значит принял
неприглядный жестокий обряд,

симметричный зачатью,
никого не достойный, ни нас,
ни Творца – за не знаю что – счастье
на минуты, на час?

Нету в кронах – ни впрах – полыханья,
кроме: "Выхода нет".
Время – только дыханье
для таких, вроде нашей, планет.

Где же осень тогда, и зачем? И –
для чего всё цвело?
На оранжево-жёлтые темы
оскользает, виляя, стило.

Но гляди – как в разлапом конверте,
что мне под ноги лёг,
клён о смерти
посылает бестактно намёк.

Что ж, посланник!
Преждевременна может быть весть...
Мы и в сурах исламных, и сами,
а себя осязаем, как есть.

Нет? И, как ни жестоко,
ангел с бензопилой скажет: " Вжжитть!"
Сколь отпущено, столько
нам и жить.

Posted by Dmitry Bobyshev on 4 июн 2018, 12:36

from Facebook

Dmitry

Dmitry

СЛОВА

Был извилисто-телесным,
задышал и стал словесным
оркестрованный мотив,
устье кверху обратив.

И по розовым излукам
полусмыслом, полузвуком
тайно вспыхивает грань,
и блаженствует гортань.

И в самом произнесеньи
из словесной тесной зерни
порождается на миг
жизни маленький двойник,

чуда крохотный источник,
беглый смысл, минутный очерк
человеческих потреб
и божественный портрет.

Целомудрием покрова
немота объемлет Слово,
но обмолвки тишины
в языке разглашены.

С ним согласны равно оба —
небо звёздное и нёбо.
Ну какой же это враг:
и солгал бы, да никак!

Только звуки у Глагола,
непомерного для горла,
пострадавшего за ны, —
страшны, влажны, солоны…

1973

Posted by Dmitry Bobyshev on 3 мар 2018, 14:05

from Facebook

В Прощёное Воскресенье

Дмитрий БОБЫШЕВ

ПРОЩАЙ И ЗДРАВСТВУЙ

В стране, где Бога называют «Гад»,
но поклоняются другому,
я (сколько это жизней-то назад?)
подумал, что пора бы и до дому.

И сразу вырвалось: — А где же он, твой дом?
и эхом из Ахма- (и где рассудок?)
-товой. И — твой. Так чем же я ведом?
Толпой поводырей слепых, разде-разутых,

раздрайных, тех, что ЧУВСТВАМИ зовут?
Но чувства (мама — дочке): не советчик.
Когда-то я боялся, что на суд
притянут за ушко перед лицо зловещих

безглазых лиц, и: — Против или за?
Попробуй-ка ответить против...
А те уже и так влепили за глаза,
и протокола не испортив.

Но хва- уже о том! Позавчера,
как и вчера, канает устьем в Лету.
А почему ж тогда могильщик и червяк
вгрызается в сейчас, в сейчас вот, в долю эту?

Причём, так яростно, что вот её и нет.
— Скажи, готов ли ты сползти со всем эоном
обвалом вековым, вольясь в её люнет,
болванкою себя ж погибнуть в оном?

Иль средь младых насмешливых племян
живым торчать анахронизмом?
Да будь хоть киловаттом осиян,
найдут, что высмеять... А ты — за все границы

страны ли, века... Нет, ещё крупней:
менять, так материк, тысячелетье...
Да можно ли совсем отстаться без корней?
Их пусть и нет, а боль совсем не легче.

Страна ли, век... Прощайте, все века,
что прожиты в истории и в жизни!
Когда-то даденные, вышли все срока, —
пускай в забвенье, но не в укоризне.

Прощайте, жёны, чей секретный вкус
(и чью открытость) я-то уж изведал,
и музыка, и музы всех искусств, —
все драмы радоствые звука, цвета, света.

Прощайте, Женя, Толя, даже ты,
да, ты, Иосиф, наконец прости же...
Ты — жертва давняя моей тщеты,
как я — твоих амбиций и престижа.

Ты, знаю, первый, я всегда второй,
а значит 45-й, 104-й.
Дурак же я, что принял эту роль.
— Дурак же ты, иначе сам чего ты?

Прощаю вражество твоё. Прощай,
достаточно ли нам тысячелетья,
чтоб разминуться? И прощай, печаль, —
не о тебе же я жалею...

Но — Бах, и Босх, и Блок, и Пруст, и Фет,
Марина, Осип, и Борис, и Анна,
родители, чита- (те ли, которых нет?)...
И только жизни — до свиданья!

И — здравствуй! Это я, сгорев до тла:
— Тысячелетье, век, минуту,
которая ещё не истекла,
приветствую. Но и она минует.


июль 1991
Урбана, Иллинойс

Анекдоты от графа Шампанского

КТО ВЫШЕ?

Однажды Найман и Бродский поспорили, кто выше: Пушкин или Лермонтов?
— Пушкин выше! — горячился Найман.
— Нет, Пушкин выше, — не соглашался Бродский.
Тут они разодрались.
А Бобышев (который увёл Марину) взял, да и увёл Марину.

ПОКАТАЛИСЬ

Однажды Рейн и Бродский катались на гондоле с большого бодуна. Вдруг лодку сильно качнуло.
— Что за гондон этот лодочник? — закричал Рейн.
— На то он и гондольер, — резонно заметил Бродский.
— Ну и харя у него! — продолжал беспокоиться Рейн.
— На то он и Харон, — мрачно усмехнулся Бродский.
Тут Рейн вывалился из гондолы и замахал сажёнками к берегу.
А Бродский был доставлен по назначению.

ВСТРЕЧА

Однажды Найман переоделся Бродским и пошёл по Невскому.
А навстречу ему, как нарочно, — Бродский в полной форме немецкого офицера…
— Зиг хайль! — сказал Бродский.
— Яволь! — не растерялся Найман.
— А я не воль! – сострил в ответ Бродский и уехал в Венецию.
Но кто из них кто, с тех пор уже никому не известно.

Ахматова и эмиграция

Звезда. - 1991. - № 2. - С.177-181.

Дмитрий Бобышев
Ахматова и эмиграция

Партийное постановление "О журналах "Звезда" и "Ленинград" 1946 года не только поставило жизнь А. А. Ахматовой под угрозу непосредственных репрессий, но продолжало отбрасывать свою тень спустя десятилетие, с наступлением послесталинской эпохи. Это выразилось прежде всего в скудости, даже единичности издательских публикаций, среди которых ее предсмертный сборник "Бег времени", сокращенный и цензурированный, оказался па время самым полным собранием стихов Ахматовой.
Однако вскоре после ее смерти, как будто издательства только того и ждали, одна за другой стали обнародоваться более или менее повторяющиеся версии того же сборника, пока в 1976 году не вышло научно составленное, почти академическое (но опять же подвергнутое цензуре) издание "Библиотеки поэта" с предисловием А. Суркова. Автор текста некогда популярного фронтового шлягера и в то же время крупный литературный чиновник, Сурков попытался создать образ поэтессы, значительно отличающийся от того, каким он представал в докладе Жданова. Апеллируя не столько к читателю, сколько, по-видимому, к идеологическому начальству, как бы оправдывая выпуск книги, он подчеркнул прежде всего очевидный патриотизм Ахматовой, приведя в доказательство ее стихотворение "Мужество".
Действительно, некоторые строки "Мужества" в контексте времени их написания (1942 год) и в контексте сурковской статьи выглядели вполне как военно-патриотический плакат. Однако содержавшийся там призыв сохранить русскую речь переводил смысл стихотворения в совершенно иной план. Вместе с клятвою пронести слово "свободным и чистым" этот призыв не мог не являться ответом на строки погибшего к тому времени в сталинском лагере О. Мандельштама "Сохрани мою речь навсегда..." - стихи, прямо адресованные Ахматовой.
Лишь недавно А. Найман кратко и убедительно переосмыслил это отнюдь не однозначное стихотворение. В статье "Уроки поэта"1 он, я думаю, навсегда отнял "Мужество" у официозных толкователей, много лет пытавшихся превратить Ахматову в образцовую советскую писательницу.
Те же истолкователи и ради той же цели до сих пор пытаются эксплуатировать другую существенную тему ахматовской поэзии, прочно связанную с темой России, - ее отношения с русской эмиграцией. Для этого (сначала - большевистские критики 20-х годов, а затем и более поздние советские авторы) специалисты по Ахматовой приводят все те же самые два стихотворения: "Мне голос был. Он звал утешно..." и "Не с теми я, кто бросил землю...", истолковывая их резко антиэмигрантски.
Например, у Е. Добина: "Н. Осинский, видный государственный деятель, старый большевик... привел... прогремевшее стихотворение Ахматовой "Не с теми я, кто бросил землю...". Он воздал должное гражданскому сознанию поэта, не пожелавшего покинуть отчизну и патетически осудившего постыдное бегство из родной страны"2.
Или у А. Павловского: "...Стихотворение "Мне голос был. Он звал утешно...", написанное в 1917 году и представляющее собой яркую инвективу, направленную против тех, кто в годину суровых испытаний собрался бросить Родину..."3
Или, еще резче, у Н. Банникова: "...Поэтесса все же нашла в себе силы для гордой и решительной отповеди злобствующим врагам народного дела, зазывающим ее в свой лагерь"4.
Интересно заметить, что трактовка этих же стихов, предложенная А. Сурковым, отличается от вышеприведенных большей мягкостью и терпимостью, но еще более существенно то, что он упоминает о предварительной, доцензурной редакции первого из этих стихотворений:
"Неприятие происходящего отчетливо выразилось в начальных строках, впоследствии отброшенных самой Ахматовой, стихотворения "Мне голос был. Он звал утешно...", написанного в 1917 году... Симптоматично, однако, что в... 1921 году Ахматова возвращается к стихотворению... и создает новую его редакцию. Она переделывает начало и завершает стихотворение строками, решительно отвергающими недостойные речи тех, кто предлагает ей покинуть родную землю..."
Какова была первоначальная редакция, в статье не говорится. Не приводится она и в примечаниях к сборнику, составленных академиком В. Жирмунским. Дается лишь сноска на первую публикацию в "Воле народа" за 12 апреля 1918 года и указано, что последней строфы тогда не было, но зато имелось посвящение Б. А[нрепу]. Эта первоначальная редакция стихотворения (содержащая и последнюю строфу также!) перепечатана полностью из "Воли народа" в ахматовском многотомнике, изданном под редакцией Г. Струве и Б. Филиппова5.
Эффект, вызванный присутствием двух начальных строф, разительно сказывается на смысле стихотворения, так как, привязывая происходящее к точному биографическому моменту, они показывают и историческую бездну, разверзшуюся перед Россией:

Когда в тоске самоубийства
Народ гостей немецких ждал...

Эту гибельную атмосферу, сопутствующую большевистскому перевороту 1917 года, это ожидание еще больших бедствий передают многие источники того времени. Среди них выделяются острой проницательностью и схожим с Ахматовой катастрофическим видением дневники Зинаиды Гиппиус:
"Вот Ленин... Да, приехал-таки этот "Тришка" наконец! Встреча была помпезная, с прожекторами. Но... Он приехал через Германию. Немцы набрали целую кучу таких вредных "тришек", дали целый поезд, запломбировали его (чтоб дух на немецкую землю не прошел) и отправили нам: получайте" (5 апреля. Среда. 1917)6.
"Нечего бездельно гадать, чем все кончится. Шведы (или немцы?) взяли острова, близок десант в Гельсингфорсе. Все это по слухам, ибо из Ставки вестей не шлют, вооруженные большевики у проводов, но... может быть, просто - "вот приедет немец, немец нас рассудит..." (28 октября. Суббота. 1917).

И дух высокий византийства
От русской Церкви отлетал...

- пишет далее Ахматова. Православие, традиционно и неразрывно связанное с самодержавием, было поколеблено - причем не только новой, безбожной властью, но и зарождающимся тогда (впоследствии - мертворожденным) движением живоцерковников. Зинаида Гиппиус об этом времени сообщает:
"Одни искренно думают, что "свергли царя" - значит, "свергли и церковь..." (10 "марта. Пятница. 1917).
"Вот рядом поникшая церковь. Жалкое послание Синода... Покоряйтесь, мол, чада, ибо "всякая власть от Бога..." (5 марта. Воскресенье. 1917).
Разрушительные страсти достигли исступления к концу рокового года, как это записывает Анна Ахматова:

Когда приневская столица,
Забыв величие свое,
Как опьяневшая блудница,
Не знала, кто берет ее...

Подобное - у Гиппиус:
"Когда же хлынули "революционные" (тьфу, тьфу!) войска... - они прямо принялись за грабеж и разрушение, ломали, били кладовые, вытаскивали серебро; чего не могли унести - то уничтожали: давили дорогой фарфор, резали ковры, изрезали и проткнули портрет Серова, наконец, добрались до винного погреба... Нет, слишком стыдно писать...
Но надо все знать: женский батальон, израненный, затащили в Павловские казармы и там поголовно изнасиловали..." (27 октября. Пятница. 1917).
Библия, в лучшие времена жизни заложенная кленовым листом на "Песне песней", открывается теперь для Ахматовой на другом пророчестве: "Как сделалась блудницею верная столица, исполненная правосудия!" (Книга Исайи, 1,21).
Вот тогда-то и прозвучал голос, предлагающий Анне Ахматовой оставить Россию навсегда.
В нем было зловещее утешение:

Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд...

- и эти строки, несомненно, ждут быть истолкованными, поскольку они слишком прямо отсылают читателя к шекспировской леди Макбет. Разумеется, в действительности такая параллель ни на чем не была основана, кроме чувства сопричастности (если не уедешь, не отделишь себя от России) с тем кровавым, что там происходило. Не под влиянием ли этих строк В. Ходасевич написал в 1922 году, еще будучи в России:

Лэди долго руки мыла,
Лэди крепко руки терла.
Эта лэди не забыла
Окровавленного горла.

Лэди, лэди! Вы, как птица,
Бьетесь на бессонном ложе.
Триста лет уж вам не спится -
Мне лет шесть не спится тоже?

Несложно подсчитать, что и Ходасевич считает себя соучастным кровавым событиям тех же лет. Но он эмигрировал, а строки Ахматовой, как это часто бывало, стали отбрасывать свет предчувствия намного вперед, в еще более чудовищное будущее, в котором осуществилось все наихудшее. Вот она, верная инвектива, но не эмиграции, а власти предержащей:

Осквернили пречистое слово,
Растоптали священный глагол,
Чтоб с сиделками тридцать седьмого
Мыла я окровавленный пол.
Разлучили с единственным сыном,
В казематах пытали друзей,
Окружили невидимым тыном
Крепко слаженной слежки своей.

А тогда, ранее, голос, "утешно" звавший Ахматову, принадлежал Б. Анрепу, что подтверждается не только посвящением, но и биографическими материалами. А. Найман пишет о нем: "В один из дней февральской революции он, сняв офицерские погоны, с риском для жизни прошел к ней через Неву. Он ей сказал, что уезжает в Англию, что любит "покойную английскую цивилизацию, а не религиозный и политический бред". Они простились, он уехал в Лондон"7.
Все это по-человечески понятно. Непонятен лишь демонический обертон, который, придала ему поэтесса, назвавшая голос недостойным, оскорбительным для ее "скорбного духа". Ведь именно это позволило идеологическим ахматоведам демонизировать эмиграцию, и, с другой стороны, то же самое вызвало жест неприятия у Г. Адамовича, который говорил в одном из своих поздних интервью:
"В самой интонации этой строфы чувствуется гордость, чувствуется вызов... Я считаю, что остаться "с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был", это большая заслуга, позиция, которая достойна всяческого уважения. Но с чем я не могу согласиться, это с вызовом, который в ее интонации чувствуется..."8.
И далее в интервью Адамович развивает свою мысль, превращая ее, по существу, в объяснение культурной роли эмиграции, то есть, иными словами, в оправдание отъезда из России. И этим он проясняет, будоража, может быть, главный смысл, живой нерв ахматовского стихотворения: это было ее оправдание неотъезда! То есть: не "кто виноват?", не "что делать?", а "ехать-не-ехать?" - вот вопрос века, продолжающий восставать с 10-х годов, от серебряных оттенков времени и до самых последних, нынешних, отнюдь не драгоценного отлива, эпох...
Для Ахматовой Россия была не просто географическим местом жительства... В системе ее мироощущения, сердцестремительной, поскольку в центре все-таки были ее чувства, Россия занимала особое, приподнятое и трагическое место, сходное с тем, о котором прорицал Андрей Белый:

Россия, Россия, Россия,
Мессия грядущего дня...

Так, ради будущего страны молилась Ахматова, отдавая с античной жертвенностью самое дорогое: "и ребенка, и друга, и таинственный песенный дар" - все ради спасения родины, оказавшейся в беде:
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей...
В стоянии перед голгофскими страданиями видела себя Ахматова, предчувствуя, возможно, будущие строки "Реквиема", поэтому ее ответ на "утешный" голос звучал подобно словам Иисуса Христа, ответившего на разумное предложение Петра о мерах по самосохранению: "Изыди от Мене, Сатана!" (Евангелие от Матфея, 16, 23).
Разумеется, не только религиозное чувство или философское несогласие были предметом целой серии ее стихов, посвященных Б. Анрепу. Выла тут и просто женская ревность, укоряющая его якобы за отступничество от родины:

Ты отступник: за остров зеленый
Отдал, отдал родную страну...

но на самом деле виноватящая его в том, что он

...Загляделся на рыжих красавиц...

Были и поздние укоры, когда события в стране приняли еще более устрашающий характер:

Никто нам не хотел помочь
За то, что мы остались дома...

Б. Анреп, впрочем, не отрицал своего отступничества.

Без родины не можешь жить.
Прощай, я знаю - я отступник...9

- пишет он в поэме "Поминание" (1969). Его стихи, удивительно беспомощные в художественном отношении, дают, тем не менее, уйму ценных свидетельств, рассказывая подробно о споре между ним и Ахматовой - споре, который не прекратился с его отъездом и даже со смертью поэтессы. При этом некоторые строки Анрепа бросают дополнительный свет на ахматовские тексты, поясняя иные, не совсем понятные места. Например, он пишет:

Года идут, опять война,
Вокруг вождя вы все сплотились,
Тому ж врагу не покорились...

Здесь наиболее интересным мне представляется его определение врага ("того ж", что и в первой мировой войне), поскольку оно отсылает нас к еще одному якобы антиэмигрантскому стихотворению Ахматовой, которое так любят использовать авторы предисловий:

Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам...

Враги, конечно, - "те ж", что у Анрепа, то есть немцы. Следовательно, другие, кто бросил им землю, - это новые властители, заключившие с Германией позорный Брестский мир, отдав значительные территории бывшей Российской империи.
И "грубая лесть", которой не вняла Ахматова, исходила вовсе не от эмигрантов, а от этой новой власти. "А. М. Коллонтай - женщина-революционерка, коммунистка... в статье, называвшейся "О "Драконе" и "Белой птице" ...выступила страстной защитницей ахматовского творчества..." - сообщает А. И. Павловский. Он же, впрочем, говорит и о контркритике из того же стана: "Возражавший ей Г. Лелевич легко подобрал немалое число противоположных цитат... По мнению Г. Лелевича, Ахматова - ярый враг новой жизни, неразоружившийся внутренний эмигрант..."
Итак, в результате всего Ахматова сама стала "внутренним эмигрантом"... Восходя к Данте, чувство сострадания по отношению к тем, кто вынужденно оказался на чужбине ("Но вечно жалок мне изгнанник"), у нее, конечно, не могло носить никакого уничтожительного характера. Более того, в стихах Ахматовой с обозначением темы отъезда, то есть с 1917 года, появляется и образ ее эмигрантского двойника.

Бросив город мой любимый
И родную сторону,
Черной нищенкой скитаюсь
По столице иноземной...

В дальнейшем, когда уезжают близкие друзья Ахматовой: Ольга Глебова-Судейкина, Артур Лурье, даже ее родной брат Виктор Горенко, когда половина литературной России перекочевала на Запад, она не могла не воображать себя среди них - ведь это предполагалось быть так реально, отзовись она на "утешный" голос... Очень ощутимый призрак западного двойника не оставляет ее до конца жизни:

Меня бы не узнали вы
На пригородном полустанке
В той молодящейся, увы,
И деловитой парижанке...

И поэтому столь понятно, что она делает бывшую псковитянку и петербуржанку, а впоследствии жительницу Парижа О. Судейкину истинной героиней своего самого крупного произведения - "Поэмы без героя".
Что глядишь ты так смутно и зорко:
Петербургская кукла, актерка,
Ты - один из моих двойников...
- пишет Ахматова 40-х годов. Выражение "один из" говорит о том, что были и другие двойники.

В самом деле, с кошмарным опытом 30-х годов у Ахматовой, как и у всей другой доброй половины литературной России, оставшейся дома, появляется реальная альтернатива Западу - быть отправленной в противоположном направлении, на восток, в сталинские лагеря уничтожения, в Сибирь. Она уже видела себя в зековском ватнике:

Я глохну от зычных проклятий,
Я ватник сносила дотла,
Неужто я всех виноватей
На этой планете была?

К счастью, это предвидение не сбылось.
Но вот в Лондоне в 1965 году состоялась встреча Ахматовой и Анрепа. Обладатель драгоценного ахматовского дара, черного татарского кольца, Анреп смущался, не находил слов. К тому же кольцо было давно утрачено. Он показался Ахматовой каким-то "деревянным"... Но голос, некогда демонический и "утешный", был снова ею услышан:

Ты напрасно мне под ноги мечешь
И величье, и славу, и власть.
Знаешь сам, что не этим излечишь
Песнопения светлую страсть...
...Что ж, прощай! Я живу не в пустыне,
Ночь со мной и всегдашняя Русь.
Так спаси же меня от гордыни!
В остальном я сама разберусь...

Итак, тема исчерпалась.
Но я открываю ахматовские юбилейные материалы, и все начинается сначала:

Мне голос был. Он звал утешно...

Примечания

1. Анатолий Найман. "Уроки поэта", "Литературная газета" от 14 июня 1989 (№ 24), с. 8. вверх
2. Е. Добин. "Поэзия Анны Ахматовой". ЛO изд-ва "Советский писатель", 1968, с. 99. вверх
3. А. И. Павловский. "Анна Ахматова". Лениздат, 1966, с. 62. вверх
4. Анна Ахматова. "Избранное", послесловие Н. Банникова "Высокий дар". М., изд-во "Художественная литература", 1974, с. 542. вверх
5. Анна Ахматова. "Сочинения", под редакцией Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. "Международное Литературное Содружество", т. 1, с. 378. вверх
6. Зинаида Гиппиус. "Петербургские дневники", предисловие Н. Берберовой. "Orpheus" (Орфей), 1982. вверх
7. Анатолий Найман. "Рассказы о Анне Ахматовой". М., изд-во "Художественная литература", 1989, с. 85-86. вверх
8. Георгий Адамович. "О Анне Ахматовой", интервью. "Русская мысль", № 3305 от 24 апреля 1980, с. 9. вверх
9. Борис Анреп. "Поминание". Ахматовский сборник, т. 1. Париж, Институт славяноведения, 1989, с. 183. вверх