dbobyshe (dbobyshe) wrote,
dbobyshe
dbobyshe

Categories:

Русские терцины

РУССКИЕ ТЕРЦИНЫ

0.
Мала терцина. Смысл — наоборот.

Чем он крупнее (и — русей) — тем лучше.
На первой рифме гнешь дугою вход,

впрягая тезу — женское трезвучье.

За нею — ТРОЙКУ отзвуков мужских,
и — с тезой антитеза неразлучна.

Но, чтобы смастерился ёмкий стих,
пора готовить выход, как у Данта.

Есть девять строк. Всё высказано в них.

А на десятой — поворот: КУДА-ТО...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.
«Димитрий! Родину — и там любите!» —
с платформы выкрикнул один дурак.
Ответ зажало дверью при отбытьи.

Какая гвоздеватая дыра

под этаким понятьем разумелась?
— Из коей вышел, в кую на-ура

уложат с побрякушкою за смелость?
Спасибо, нет. Клубок моих обид
снесу на незасиженное место —

распутывать, высвобождать, любить.

2.
Да все — изгнанники, еще с Адама...
Кто Рай покинул, кто изжил Содом
в сознании. А мы так и подавно —

где нам похлебка варится, там — дом.
И все-таки живем и не плошаем,

и думается крепче о родном,

но не одним, как прежде, полушарьем.
Два опыта сомкнулись в полноте.

И, кажется, слова сейчас нашарим

вернейшие, насущнейшие, те...

3.
Во-первых, стыд. Лишь по тому резону,
КАК ОБОБРАЛИ НАС В РОДНОЙ ДЫРЕ!
Вкусноты разные — до горизонта,

черешня и арбузы в январе.

И больше, чем людей — автомобилей,
а воздух чист, что роза на заре.

Приветливые лица... Но — обидно:

ведь и у нас ТАКАЯ ЖЕ страна, —

с землей, с культурой... А живем — как быдло!

Всё — Партия? Да только ли она?

4.
Любезнейший, Вы — помните едва ли,
я — как вчера — столицу над Невой.
Довольство. Государыню на бале,

всю в белом, с бриллиантами рекой.

И государя на борту эсминца
«Сообразительный»... Нет — «Огневой»!

И вдовствующую императрицу...

И всей красы державной — торжество,
какое демократам и не снится, —

не правда ли, почтеннейший?.. — Чяво?!!

5.
«Мы Православье вывезли на Запад,

и Бога чтим ПО РУССКОМ ЯЗЫКЕ».
— Взгляд пулеметчика-белоказака,

и Чаша Евхаристии в руке.

«Мы против батьки-Сталина бороться
ПОЧАЛИ ФАЙНО, с пальцем на курке».

— За батьку-Гитлера твое болотце...

Но кто же — за — культуру и язык? —
«ДВУХБЕДРУМНЫЙ АПАРТАМЕНТ ЗДАЁТЦА».

И — подпись... — Диссиденствуй, Беня Крик.

6.
Девиз: «МЫ НЕ В ИЗГНАНЬИ, МЫ В ПОСЛАНЬИ».
Не всякий сможет. Мережковский смог.

За что и был кем только не ославлен.

Да, мыслями двоился мистагог.
Антихрист у него смыкался где-то

с Самим Христом. Лукавый завиток,

но в том и сущность! И она — задета.
И если что-то миру мы дадим,

так это — церковь Третьего Завета,

которая выгреживалась им.

7.
Поэзия была, как волшебство.
Поэты слыли чем-то вроде солнец,
слепительно влюблялись, кто в кого:

в прекрасных незнакомок, в тьму поклонниц,
в Любашу Менделееву, увы...

При том — глядели в Слово, как в колодец.

Живой водою брызгались, волхвы.

Злом любовались — всласть. И все ж неплохо
посеребрили век. А мы? А вы?

По нам ли будет названа эпоха?

8.
«Ну, что они увидят здесь у нас

из окон интуристовских отелей?»

Да будь на всех единственнейший глаз,

увидели бы, если б захотели.

Но: хорошо — в уродливой толпе —
с добротною одеждою на теле

чужие взгляды привлекать к себе.
Вещать: «Пожалуй, темпами развитья
вы — впереди, но техника слабей...»

«Позвольте сигаретку?..» «Шюр, возьмите!»

9.
Утопли в ораториях, балетах
и юбилеях. Снова юбилей.
Идет страна семидесятилетних

к семидесятилетью. — Да, налей!

Той, что мозги прочистит, нашей горькой, —
уже не лезет никакой елей.

— Так что же мы? Давно скользим под горку,
а с «Похвалою глупости» Эразм

за столько лет не устарел нисколько?

Склероз, бахвальство и маразм, маразм...

10.
— Мы Запад. — Нет, еще какой Восток!
— Смотря с какого края горизонта...
Мы сами по себе — таков итог.

Меж двух сторон распаханная зона
(нет паспорта — и сразу виден след).
И эта жизнь в колхозо-гарнизоне

всех единит и делит: да и нет.

Все — против нас или за нас...
Да полно! — Хвала Создателю, есть Новый Свет,

где можно век прожить, о «нас» не вспомня.

11.
Когда бы Волга в Балтику текла,
тогда предположительно иначе
сложились бы все русские дела.

Наверное, заполонили б наши

Европу. Но и немец бы успел

Россию взять — до Октября, чуть раньше...

А то и — католический удел,
на радость Чаадаеву, навеки...
Тогда бы турок не задарданел.

Да и варяг не закатился в греки.

12.
Всё из-за слов полуторех — «И СЫНА»...
От тех отбавить или нам придать —

и кафолическая — в Духе — сила

в какую изошла бы благодать!
Равновселенски обе главных Церкви;
не можно так: и чтить, и разделять.

Но — в кесаревых целях — мы не цельны,
в небратстве живы, вот и мир — жесток.
И только Крест соединяет в центре

Мгновенье, Вечность, ЗАПАД И ВОСТОК!

13.
Программа «Время»: в Таллине плюс 5
и минус 50 под Верхоянском.

— Как разность эту вместе удержать?

Ведь мы физически на части хряснем.

— Да. Только силой... Прочее — не в счет.
Публично каются Якир и Красин,

а телевизионщик ловит, чёрт,
нарочно, микрофон — на фоне носа.
Смешно? Здесь даже время не течет,

погрязшее в пространстве високосно.

14.
Еще?! Нет, православные, не надо, —
и так уж на полсвета расползлись.

Но щит Олегов на вратах Царьграда

все тешит неотесанную мысль.

Культ силы есть. Но нет былой культуры —
империя при том теряет смысл.

Зато и подданные злы и хмуры:

за всё, про всё — в карманах ни шиша.
И лишь орут, поддавши политуры:

Мы веете сильнее! И — гуляй душа!

15.
Вся жизнь — противоборство с этим танком.
Он прет, а я (казалось мне) храню

ключ — развинтить чудовище! Да так ли?

Как тянет нас на теплую броню!
Мальчишество? А что! Вскочить на панцирь,
и — дать по мировому авеню...

Приятно сознавать, как мы опасны.
И горько говорить: «Я ж говорил!..»
А если не успеешь окопаться —

«Вы — Божий бич!» — приветствовать атилл.

16.
Оставленный средь белобурых пург
гранитоносец, золотые шпицы, —
почти не оскверненный Ленинбург

(Москва-сарай пригодней для столицы)
с тяжелою осадкою бортов
серосуровым крейсером глядится.

Подобны крабам пятна от орлов,

подъяты якоря во тьму и зиму:

«К ПОБЕДНОМУ ОТПЛЫТИЮ ГОТОВ!»

— Куда ж нам плыть? Вестимо, на Цусиму!

17.
Бесстыден, и любезен, и свиреп, —

ни дать, ни взять, как Цезарь у Катулла, —
тяжелой государственности вепрь

в гнезде орла воссел короткотуло.
Ты скажешь: — У Истории в хлеву
свинья согнала курицу со стула...

— Но я-то на земле впервой живу!
Не наблюдал я, как летели перья,
но, кажется, увижу наяву

кровавый жир последней из империй.

18.
Солдаты, кони, девы — все крылаты.
Орлы двуглавы. Всюду буква Ять,
скрещенные мечи, эмблемы, латы...

Поэзии одическая рать...

Конечно, безобразничали в Польше.
И дома — тоже. Но, по правде взять,

сравнительно с теперешним — не больше.
Гаремы заводили? — Так, Ахмет,

и звались христианами... О, Боже:

скорбеть об этом — да. Вернуться — нет.

19.
А что, когда «в минуты роковые»

и вправду призовут? Сказать, что нет,
мол, нездоров, простите, всеблагие?

Почтительнейше возвратить билет?
Да что гадать! Давно уже призвали,
куда вставляют клизму, — так поэт

(не тот, конечно, что стоит в начале)
изволил выразиться, Ваша честь.
Все пьяны. Экономика в развале.

Какое там блаженство! Хлеб-то есть?

20.
Послушал — как помоями умылся:
мать-перемать; совсем уже дошли...
Отец Булгаков знал: в глубинном смысле

здесь — гибель Богородицы-земли.
Она от осквернителей приметно
уходит из-под ног, и — ай люли!

— Все балуешь оральным экскрементом,
а вместо Родины — давно дыра.

И что? — ухватисто да искрометно:

— Так перетак ее, et cetera...

21.
Не потому «Свобода или смерть»,
что, мол, на эшафот идут герои,

а потому, что стыдно разуметь

большой народ в короткоштанной роли.
«Хвали начальство, а не то: бо-бо!»
Молчать, мыча? Доиться по-коровьи?

Выслуживаться: пиль или тубо?

Когда бы камнем, как бы от — вращенья,
не вылететь — то было б не слабo,

а сладко умереть от... отвращенья!

22.
Бывало, едешь, вскинешься от дремы,
на лица глянешь — оторопь берет:

в какие всё же рыла «из дярёвни»

повыродился Муромец-народ!

В картофель человеческий... Породу
давно уже повывели в расход.

Теперь и к генетическому коду

полезли — «бормотухою» травить...

А встретишь личность — так летит к Исходу

в Мордовию. Или в ОВИР — фьюить!

23.
Жилось, признаться, именно что жутко:
размазан был какой-то ровный страх.

И сверх бывало, в виде промежутка,

навалится, и чуешь: дело швах.

И думаешь: вот в Доме на Литейном
твой следователь роется в делах.

Очередной донос подколет с теми,

и папку — между папок, в тот же строй...
А та — полна. Не лезет. Значит, время

брать субчика. — Нет, ворон, я — не твой!

24.
Срок отмотал, судьбу благодаря:
«Я в будущем России поселился!»
— Как? Неужели — снова лагеря...

«Скажу лишь: изолирует солистов,
но хором пользуется дирижер.
Вот: демократы, националисты,

религиозники — влезают в спор.

А власть всегда ролями управляет
наличными — так было до сих пор.

В Мордовии, меж тем, готов парламент...»

25.
«Увижу ли народ освобождённый?..»

— Не Пушкину, так Блоку довелось.
Антихрист ли, Христос краснознамённый

гульнул, и снова в рабство впал колосс.
— Увидим ли его в духовной силе?

Ведь это все, что нам хлебнуть пришлось,

по вкусу лишь КЛЕВЕТНИКАМ РОССИИ.
Кого винить? Не ясно ль дураку:

мы сами проворонили, разини,

какую Родину!.. Россиюшка — куку!

26.
Нет частной собственности — есть продукт,
но трогать не велел хозяин-барин.

А как не взять: другие украдут!

И тянут всё и вся в худом амбаре

(да с гаерством: «да я вас попросю...»):
тотально — толь и тюль, на стройке, в бане,

котам песок, объедки поросю

(«Ну, мыслимо ли жить с одной зарплаты?»),
пока страну не разворуют всю.

Зато покорно-пьяно виноваты.

27.
Туды — «шекснинска стерлядь золотая»,
куда и «щука с голубым пером»...
ПОРТКИ БЫ МЫ ПЕРВЕЕ ЗАЛАТАЛИ!

(Зато, видать, и лезем напролом,

что стыдно отвернуть...) А ведь когда-то,
как нас, кормили Землю мы зерном:

чего-чего, пахали мы богато!

Теперь вопрос: ЧЕМ ДЫРЫ ЗАЛАТАТЬ?
— Смекалкой полупьяного солдата?

И — кто есть русский? — Нищий? Или тать?

28.
Нас — не было. А были чудь, да меря,
да, так сказать, насельники полей,
себя еще никем не разумея.

Но с печки слезли пошукать людей.

— Что за река? — Дунай!.. Сады и пади.
Богато. Хоть садись и володей.

Как бы не так! Себе потерли сзади:

— Мы, стало быть, славяне, примечай...
Отсюда в песнях: садо-виноградье,

а в реках и ручьях: Дунай, Дунай.

29.
Спасибо Геродоту — просветил,
откуда суть пошли слабинки наши.

А вышло так, что из днепровских вил

Зевес русалку взял. Ея появши,

он (в сущности — Перун и Богогром)
ДВУОСТРУЮ СЕКИРУ, ПЛУГ И ЧАШУ

трем сыновьям — дал, золотые, в дом.

И вот с тех пор — мы, их потомки, вечно
СЕЧЕМ ДРУГ ДРУГА; ВКАЛЫВАЕМ; ПЬЕМ,

надсаживаясь под эмблемой вёщей.

30.
Как труд умеет очернить субботу,

так вот и мы — что толку, что сильны?
Злоравенство, небратство, лжесвободу

мы взяли сдуру лозунгом страны.
А как его сменить — не понимаем,
когда и в стаде все разобщены.

И мучится родимая, немая...

И душно, брат, — дышать и не проси,
покудова земля не принимает

Главнопокойника Всея Руси.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

31.
Когда бы я по-прежнему жил там,

сказав «УЖО», как пушкинский Евгений, —
за мной не Медный Всадник по пятам,

а на броневике чугунный гений:
«Та-та-та-та», — татарский злой прищур
плевал бы пулеметною геенной.

И жест — знакомый, даже чересчур:

«Он — там...» Петляю, в горле бьется рвота.
«Молчаньем уничтожу! Запрещу!»

Попал. Вот это — хуже пулемета.

32.
Для тех, кто больше к символам привык,
она медлительною кожей-рожей

не конь и уж никак не броневик.

Россия на коровушку похожей,

что негда так Платонову далась:

не только молоком, но шкурой тоже,

и телом, и теленком поделясь,

к тому и защитит ни за спасибо:
такая уж судьба — такая власть.

— Хозяева! Воздайте кроткой, либо...

33.
«Не дай нам Бог увидеть русский бунт,
бессмысленный и беспощадный». Пушкин.
...Тебя же первого и загребут.

И — по соплям. И — гирькой по макушке.
Звереем пьяными. Зато потом

такие паинькие сим-пам-пушки —

самим не верится, что был погром.
Ярмо пожестче — и порядок вроде...
Сначала справься там, в себе самом:

— А ну, как на духу — готов к свободе?

34.
Легко загадить мальчику мозги:

«Труд. Деньги. Деньги-штрих»... В лесу абстракций
ни сущности порядочной, ни зги.

И кое-как, и как-то по-дурацки,

но раскумекал кое-что простец,

и — поражен: «Мы у Хрущева в рабстве!»

И вот накоплен, выношен протест
(все, что ни хочешь, вытерпит бумага),
сочится, прямо капает подтекст:

«За Родину, за Сталина!» — Бедняга!

35.
Мы — по бесправью — равноправны все.
Но нам и тут намного жальче женщин:
они же — словно белки в колесе...

И как-то удается ведь зажечь им

в крови пожар и в доме ореол.

Воздать бы нашим любушкам, да нечем.

— Но почему: работаешь, как вол,
а ни тебе порядочной зарплаты,

ни отдохнуть, когда к себе пришел?

Поел — и спать. Всё бабы виноваты.

36.
Цыгане нашу душу вы-пе-вали,

она буквально таяла, как снег,

и струнные страданья всех повально

тянули в степь. Алеко. Скрип телег.
И там-то мы в татарстве наторели
и растрепали дух. Но интеллект

точили нам и немцы, и евреи.

И наточили пуще палаша,

хоть правду режь. В куски ее — острее!

Заг-а-дочная русская душа!

37.
Хотели взять всю истину зараз.
Но сыворотка той сырой идеи,
привитая, створаживалась в нас.

«За справедливость» вроде... А на деле —
мы выжили-то чудом и тайком,

на мессианстве собственном балдея.

Весь опыт был преступным тупиком.
И все же он — по миссии — единствен:
теперь, кто соблазнится о таком —

знай дегустатора «заразных» истин.

38.
Не верят — пусть действительно проверят
на нежных шкурках ино-вариант.

Когда с походной кухней по Ривьере

он сам прикатит к ним — поговорят...
Кой-кто надеется, что по идее
ТАКОЕ — утвердится тут навряд.

Но мы-то знаем: цепкое на деле,
крутое по вытягиванью жил...

Лишь те помогут в общем обалденьи,

кто БУДУЩЕЕ ПРОЖИЛ и — изжил.

39.
«За Родину, за Сталина — за мной!»
И все ж не политрук, а студебеккер,
нагруженный тушёнкою свиной,

спас малолетних нас — хвала навеки!

И — вы: но не стратег «любой ценой» —
бесценные солдато-человеки,

которых тот угрохал в Шар Земной.
И вспоминает, низойдя на отдых:
«Как шли они за Сталина, за мной!»

— Не трогайте. Отдайте наших мертвых.

40.
Развернутая как-то ОТ ВРАГА

(с мечом Венера иль без крыльев Ника),
бетонной тучей застит облака.

Мать Родина — по замыслу. Гляди-ка,
сынов на смерть зовет кошмарный рот.
За имя, да еще ТАКОЕ — дико!

За землю? Ни былинки ни растет.

За — в пятнах нефтяных — реку бурлачью?
А Дон и Днепр — что, были не в расчет?

— Отдать, и приплатить еще впридачу.

41.
Подпасок уступил, а я и рад:
забавно — порадеть о поголовьи...
Увлекся. И все лето пас телят

в послевоенный год полуголодный.
Причем у стада был туберкулез.
(Упали показатели коровьи,

план недоперевыполнил колхоз,

и вот больных по окончаньи года
сдавал он государству.) Нет, всерьез?!

А — полупоголовие народа?

42.
Да, это мы толпою шли в народ.
Учили: «Человек — от обезьяны.

Все люди братья. Значит, бей господ».

Увы, из нас повыбили изъяны

вот этой самой «будущей зари».
Теперь учить и некого — все пьяны, —

и некому... А что ни говори,

ведь мы и есть — народ. Да, тот, который...
И вот идем толпой в золотари!

В — наладчики, кондуктора, вахтеры...

43.
Ученый слой чинил верхам помехи

и зависть размедвеживал низам.

О бедствии предупреждали «ВЕХИ».

Переиграть Истории нельзя,

но и за то спасибо вам, витии:
хотя бы кто-то зрячим был не зря.

Кто были виноваты — заплатили...

Кто дальше долженствует? — Мы должны
растить растребушённые святыни

и покаянно звать «ИЗ ГЛУБИНЫ».

44.
Считается пока, что это — мода:
раскрытый ворот и нательный крест.
Из тех же, безобиднейшего рода,

что были при Тиверии, — протест.

НО КРОТКИЕ НАСЛЕДОВАЛИ ЗЕМЛЮ...
Пускай с фальшивой кепочкой протез

на место Бога влез без угрызений —
рассыплется... А Ты, Живый, гряди!
Избави нас от пасти Колизея.

Зато и крестик носим на груди.

45.
«Ты без бумажки — нуль», — закон знакомый.
Недаром из бумаги произвел

китаец — страхолюдного дракона.

Доставил это чудище — монгол.

Но чем русей, тем чино-монструозней
чинит оно стозевно произвол.

Зубцами обнесло себя от козней

и — лаяй... Как заметил де-Кюстин:
Горыныча хоромы — Кремль московский.

Ему за меткость многое скостим.

46.
Нам указал покойный Белинков,

что Чичиков — седок на Птице-тройке.
Возможно. Пал Иваныч — он таков.

И некрофил, и скупщик. Но не только.

По подозреньям (самым диким, пусть)

в СОЖЖЕННОЙ ЧАСТИ он бы взялся с толком

покойных Селифанов и Марусь
превоскрешать у прялки и орала.

Так — не куда несешься, тройка-Русь,

а: Господи, да где ты там застряла?

47.
Мы «красоту, спасающую мир»
(нисколько не желавший быть спасенным),
пытались вызвать дребезгами лир;

полу-Орфеем, в пай с Анакреоном,

а то и полным Блоком был поэт.

Но пел «униженным и оскорблённым».

И если влёт поэта бил дуплет,

то публика тем самым признавала
его куплеты — делом — разве нет? —

«О злостном утвержденьи Идеала».

48.
Наш Федоров — прохладных мудрецов
совсем отверг: все — путаники, дескать...
И — силой — воскрешение отцов

готовил; по продуманности — дерзко.

Во братстве об Отце — божествен труд.
Наука с Церковью — в совместном действе

с Искусством и Войсками — обретут
рабочий принцип сотворенья чуда.
Расселим по мирам воскресший люд...

— Попробуем? Кто первенец ОТТУДА?

49.
Казалось бы... Но нет! За новой модой
бечь, фалдами развеивая фрак,

и ради Музы рассобачить модуль

церковного сознанья — а никак!

Иначе ж мы в несовременном свойстве:
без вольностей, без европейских благ.

А если бы и не было их вовсе?

Их тут и быть не может! Чем же плох
единственный из нас в небесном войске?

Всего один. Державин. Ода «Бог».

50.
Что лицеистам так, культуре — драма.
Силен Шишков, а вышло-то по их:
закляв себя от СЕМО И ОВАМО,

два шалуна сменили русский стих.
«Онегин» — да, и здорово, и ново,
и «Соловей мой» до сих пор не стих.

И все ж — какая выпала основа!

Не против Пушкина СЕ АЗ ПИСАХ.

Но — вдруг — замолкло Игорево СЛОВО

у Серафима в Саровских лесах.

51.
«А в Оптиной мне больше не бывать»...
Леонтьева-то нет; не та и пустынь:
кресты посшиблены — прошелся тать,

тотален, безнаказан, необуздан.

И глушит Божью нивушку — лопух.
Знать, на Святой Руси и вправду пусто!

Порастравил нам душу (или дух?)

и дальше растравляет — Достоевский:
— А старец-то его того, протух...

Что тут? Намек? — Так и Россия, дескать?

52.
Изыдет бес «молитвой и постом».
— Страна давно постится поневоле,

да вот молитву прочит на ПОТОМ...

А был у нас рачитель над Невою,

боец ледово-лавровый за всех.

Но те, о ком предстательствовал воин,

кощунственно сгребли его доспех —
из серебра намоленную раку.

Он спит разоруженный, не успев

ни отразить и ни простить атаку.

53.
По медному грошу, по пятаку,
алтыну да семишнику — богато
воздвигся Храм на радость мужику,

избавившему Русь от супостата.

Явился новый: «К чёрту — срыть совсем!
Поставить здесь — до неба — Герострата!!

И — чтобы в голове сидел генсек!!!»
Пустырь и котлован. Проект распался.
Налили воду. Все-таки бассейн.

И — физкультура. И грибок на пальцах.

54.
Мольбу возносят «темные» бабуси
о благораствореньи воздухов,

и — благорастворяются воздуси.

И плавающий — на плаву, сухой.

И путешествующий сел под кленом.
И за недугующим стал уход.

И — реабилитирован плененный.
Земля родит, хотя и не сполна,

и власть уже не душит миллионы

народу... Странно, а — стоит страна.

55.
Да. «Не стоит ни город, ни страна

без праведника». Здесь творец Матрёны
прав полностью. Молельщица — она,

в платочке бабка, коих миллионы.
Покрошит хлеб, и — паре у ворот:
— Входите, двери храма отворены.

Помянет мертвый и живой народ,

и — в очередь, зятьку на опохмелье...
Ко щам еще и внуков обошьет.

Те: — Бога нет!.. Она: — Мели, Емеля!

56.
Не только «Я — ТЕБЕ, А ТЫ — МЕНЕ»,
но связи в целом — крепче на морозе,

а при советских трудностях — вдвойне.

Целуются чины, как мафиози.

У них единство, а у нас? — Держись?!
Э — нет, и при начальственной угрозе,

тем более при ней, нужны, как жизнь,
те, перед кем откроюсь без боязни.
«ТАК — СО СВИДАНЬИЦЕМ!» Стаканы — дрызнь!

И — волны дружелюбья и приязни.

57.
Народ жалеет армию свою.

К примеру, едет рота в электричке:
«В ученьи тяжело — легко в бою», —

одобрит некто, подавая спички.
«Кури, сынок!» У каждого по две
гранаты, да патронами напичкан

Калашников. Да пот на голове.
«Кури, солдат, гляди повеселее.
Легко в бою...» Погон. На нем — ВВ.

— Воюем, батя, против населенья.

58.
Почтовый ящик. Нет, не на стене,
а многостенный, тысячеколонный,
с охраной — от обычного втройне.

Какие там сгнивают миллионы!
Пустить бы на «портянки для ребят»,
но нет. Запрет. И лозунг намалеван

«ЗА БДИТЕЛЬНОСТЬ!» Секретно все подряд:
журнал из-за границы; марка стали.

Успехи техники. Партаппарат.

А самый-то секрет — КАК МЫ ОТСТАЛИ.

59.
Залейся молоком, заешься мясом,

и, на желудок руку положа,
выбрасывай костюм, когда измялся.

(Незанятость? — Пособьем хороша!)
Да сколько бы ни выплавили стали
на ту же душу (бедная душа!),

нормальный Запад нас кругом обставил.
Признаем ли когда-нибудь? — Ну, да...
Скорей — навесим на решетку ставень, —

морить народ, и — врать: во всем, всегда...

60.
Какая крепь лесов! Какие реки!
Громаднейшие избы. Старина.
Селились тут, на Севере, навеки.

А — ни души. Вся жизнь умерщвлена.
Кто этот ворог, и откуда взялся?

— А коллективизация? Война?

А весь подъем аграрного хозяйства

с оттоком сил в промышленную сеть,

с подснежной кукурузой — не сказался?

Тишайшая, умильнейшая смерть

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

61.
«Любите Родину!» — Смешной приказ.
Мы родины себе не выбирали —

какая есть, изрядно въелась в нас.

Правителей любить? А не пора ли
страну с ее несчастьем не мешать.
Но на каком-то там витке спирали

мы на хмельную голову ушат

как выкатим! Трезвеющие люди
хотя бы себялюбьем не грешат —

сам испытал. Россия — буди! Буди!

62.
Разрыв-траву найдя, её затырь;

иди за третьим облаком — увидишь
бело-горючий камень Алатырь;

сверни налево; а на берег выйдешь —
молись вовсю угодникам святым.
Тогда-то потаённый ГОРОД КИТЕЖ

всплывет из вод сквозь легкий полудым
в колоколах и куполах, и силе;

в красе и славе... А за Градом сим —

намечтанная прадедом РОССИЯ!

63.
Так и бывает: подпоят старушек
филологи в поморских деревнях;

те — в мыслях отойдут от постирушек,

и причепурятся, и: ox-да, ах
-
да как заколыхают звоны-стоны...
Многоголосье! Глоссолальный Бах!

Свежо и дико, древне и достойно.

И где-то там, где ты — уже не ты,
запустишь диск... И — вот они, устои,

от коих дал ты, лапоть, лататы.

64.
...Но не поет! Идет на крик крещендо.
Тысячелетье — разве это срок

для отрока-народа от Крещенья?

До — отреченья... Видно, не глубок
днепровский омут, где топили «прелесть»:
Перун уплыл, Велес и не промок...

Ну, а в подростке силушки прозрелись,
застыла кость неясного лица
и, кажется, вот-вот наступит зрелость.

- Нашед себя, ищи, сынок, Отца!

65.
Здесь — наше сокровенное... Опора.
Толпа-Мария входит за теплом

в вертеп золотопостного собора.

Все так тебе утробно-близко в нем,
что, кажется (да не поймите всуе),
Христа родишь молитвенным трудом.

Евангелье грозит, благовествуя.
Раздайся, Адов коммунал-сарай, —
мы Истину рожаем: Аллилуйя!

Ликуй, Исайя, и — литургисай!

66.
Из двери деревянного острога
главу просунул Государствозавр:
глядит, а там Европа-недотрога.

Скумекал все. И деву-Польшу взял.
Чу! Звон меча о камень на пригорке,
и глас: «Направо? А налево — льзя?»

— Никак драконобой идет — Георгий?
Гора времен. Пространства. Облака.
По степи — ветерок солоногорький.

Сон. Пастернак. И веки. И века.

67.
И «баю-бай», и туго пеленами
заматываем по рукам-ногам,
(потом — иные меры применяем).

И — сказочку, как баивали нам:

— Заметил колобок, что прутья редки, —
дал дёру, а лиса его ням-ням.

Не убегай, катыш, от бабки-дедки,

не соблазняйся золотым яйцом.

И — волк заглянет в глазки малолетке

нестрашным человеческим лицом.

68.
Аршином не измерить. Но — безменом:
противовес — исконнейшая Русь;

чека — Урал; а на плече безмерном

висит пространства лесопустный груз,
морозной беспредельностью укутан...
— Боишься ли Сибири-то? — Боюсь.

В мешок таежный сунь любую смуту,
и — нет говорунов. И — тишина,
понятная в оттенках лишь якуту:

— Однако, молчаливая страна.

69.
Жевали хлеб, земелюшку пахали...

Да сдернули кормильцев с борозды —
а то у них сознательность плохая.

Поехало хозяйство не туды...

— Селу придут на помощь горожане! —
велят руководящие бразды.

Но — пальчикам картофель угрожает;
внаклонку разболелась голова;
изгваздались... А что до урожая —

кому какое дело? — Трын-трава.

70.
— Скажи одно, а действуй по-иному,
и вовсе третье вычисляй в уме.
Сынок, запомни эту аксиому...

Ну, как тут разобраться (а — сумей!),
когда отцепредательство в почете

и тут же — укрепление семей?..

За что: кто почестней — тот перечеркнут?
А кто подлей — руководить пролез?

И — вывихнутый мир сидит в печенках...

Шизофрения — жизнь, а не болезнь.

71.
Варяги, да татары, да поляки

по нашим землям погуляли всласть.

А за голландцем ряженым — и всякий...

Спасибо скажем, если примет власть.
Есть, видно, зло в самой верховной силе,
и взять ее — рука не поднялась.

Зато и Грозные не зря грозили,
и латыши строчили в решето,
и вырезали нацию грузины,

и спаивали вдрызг... А нынче что?

72.
Все заодно — новопородной массой...
Штаны мешком, щетина бритых щек —
обозначали с Родиной согласье,

энтузиазм, лояльность... Что еще?
...
А патлы — от прозападных влияний —
с юнцов тогда срезались горячо.

Но моды непокорные виляли...

Теперь в толпе на бороды взглянуть —
наружу лезут вятичи, древляне,

поляне, меря, кривичи и жмудь.

73.
Другие люди русским — не чета...
Незаурядно все же: взять Культуру,

и — нос отбить. Три буквы начертать

и укатать её до Акатуя.

И затужить: где та, что я люблю?
Авось, уже вошла в волну крутую?

Поддать бы баргузина «кораблю» —

той самой бочке в слизи омулевой...

И ждать... И — пить. И кланяться Нулю,

что в пиджаке повсюду намалеван.

74.
Покончить с этим пьяным окаянством!
Закрыть Неву мостом бетонных плит;
поверх — песком засыпать океанским

на толщу в километр. И пусть он спит.
Забудется и место, хоть не сразу...
Песок законсервирует, как спирт,

решетку в Летнем, пики, вязы, вазы,
века... А заскребется Город-краб,

и мальчик закричит стрекозоглазый:

— Глядите, эка! Ангел и корабль!

75.
Уже в какой-то мере ТРЕТИЙ РИМ
(Четвертого нам не видать вовеки)
мы на семи холмах московских зрим.

Наводят трепет кесари-генсеки;
за шайбу — гладиаторов арен
обожествляют ликторы и зэки.

...Народы нефть подносят нам с колен.
Роль Греции к лицу играть Европе.
Америка — известно, Карфаген.

ГАЛАКТИКА — СЕРЕБРЯНЫЕ КОПИ.

76.
СОБОРНОСТЬ — это наш духовный верх.
Но чуть не так — своих же атакуем:
отмежеваться — главное — от всех.

Сидит в любом из нас по Аввакуму
и кукиш мастерит из двух перстов.
А то и разом — Разин и Бакунин...

И — проглядели трюк весьма простой:
СОБОР ПОДЛОЖНЫЙ выбрав по контрасту,
мы до сих пор межуемся пестро...

Старинный лозунг: «Разделяй и властвуй».

77.
Ослепли от общественного глянца...
И «Колокол» из Лондона звонил:

— Нужна, как воздух, полная огласка!

Спустя столетье следовать за ним
рискнули звонари из Техноложки
(марксизм их полудетский извиним) —

но в Потьму привели сии дорожки.
Безмолвствуют народы на Руси...
И слушают, от тишины оглохши:

ревут глушилки. Лондон. ВВС.

78.
Земля на Красной площади круглей,
а если смел, то и поступок выше.
Треть миллиарда все-таки людей,

но только семь из них сумели, вышли.
Все в этот день по виду были «за»;

я тоже был хорош, арбуз купивши...

Лишь офицеры прятали глаза.
Ждалось дисциплинированным чехам,
что в мире разыграется гроза.

— Коль семеро пошли, губить ли всех нам?

79.
Сначала долго сеном да навозом,

да крепким потом пахло: русский дух!
Да порохом. А после — паровозом.

Вдруг шибануло бочкой — дух протух.
И страхом потянуло — гадко, липко
из коммунальных кухонь-комнатух.

Чуть форточку открыли по ошибке,
и — снова топору не нужен крюк.
Надышано у нас настолько шибко —

висит и так, зацепленный за фук.

80.
Навертишься, — чем не антисоветчик:
убогость жизни, лай очередей...

А, скажем, выдается тихий вечер

и примиряет с миром, чародей.

И кажется, что впереди, как море, —
наполненные переплёски дней.

Не век сидеть в прокуренной каморе,
еще увидишь всё, чего лишен.

И сколько можно числиться в крамоле?..

Всё... Заоконный ангел сеет сон.

81.
Здесь, парень, ты не ходишь, а паришь...
Ногам — беда, а глазу — пир и отдых.
Поехали? — Шалишь! Пускают лишь

от нас ругателей международных.
— Да как же так? Вся музыка души
воспитывалась на парижских нотах,

а с Пушкина мы все — нехороши,
невыездной народец третьесортный?..
И только Чехов кашляет в глуши.

— В Москву, в Москву! — кликушествуют сестры.

82.
В Констанце уголь взяв, надраив бронзу,
ступил морской утюг на полотно.
Прогаркнуть предстояло броненосцу

отходную империи. Кино.

А в жизни он бы скормлен был торпедам:
— «Сторожевой» восстал? Пустить на дно!

«Потемкину» в кильватер, тем же следом
ракетоносный крейсер лег на галс...
Столбы огня с неделю снились шведам.

Никто не выплыл. Режиссер солгал.

83.
А может быть, твердить еще больней:
— Да, мы — рабы, рабыни и рабёнки,
достойные правителей, ей-ей..?

Не цепи нас неволят, а пеленки.

Мы колокол отлили вечевой,

но где же к вольности призывы звонки?

И — тянем государство бичевой,

ракетный флагман — лямкой — прочь из кожи...
Да, мы — рабы, а что? — А ничего:

не раб, но соработник нужен Божий.

84.
Тайга — закон, а в ней медведь — хозяин.
— Возьмут за копчик — и окоротят,
отнюдь не пустолайки, — в наказанье...

— Ну, этих-то стряхнет он, как котят.
Вот ежели дракон из бывших братьев
пойдет на братьев-медвежат... Хотя

еще увидим, так ли нас попрать им:
до тошноты отвратно, аж трясет, —
под новую Орду подпасть, обратно,

среди народов слыть за третий сорт.

85.
Со сроком жизни что-то не тое,
не повезло: недолго время длится;
мы — из небытия в небытие —

на дереве народном только листья.
Лишь бы успеть напочковать ребят,
напечатлеть, как вести, наши лица.

А у народа выдох — листопад.

Империи крошатся — что там личность!
Но жилки в нас трепещут невпопад:

— Из времени ни одного не вычесть.

86.
Юнейший, он сказал о несказанном

и Демона постиг пареньем строк.
Твердил одну молитву. Но Казанской

не шел его облитый желчью слог.
И, мучась от красы невыразимой,
он выразить ее так и не смог.

И вот: «Прощай, немытая Россия!»
Она его простила в смертный миг.
Соборуя, грозою оросила...

...Нельзя такое, как ты ни велик.

87.
Приписываю вещему Бояну:

по русской степи ехал Святогор,
пресытясь богатырскими боями.

Вдруг — сумка, гордой силушке в укор.
Поднять ее натужился бедняга.

И — в землю по колено... По сих пор...

(А в сумке той была земная тяга.)

По горло... По макушку... Весь исчез!
Но сила от его перенапряга

до океана тянется, и — чрез...

88.
С крыла летят корпускулы и кванты,

и — в облачно-молочный океан,

и в Атлантический, и звездно-ватный...

В наушниках — Бах, Гендель, Мессиан.
Препоны разрывает аэробус
прозрачные — прозрачных марсиан,

с натугой разворачивая глобус

за Солнцем (тенью Бога) по пятам.

— Россия? Слышал. Есть такая область.

Верней, была. Когда-то, где-то там...

89.
Ползут по сердцу слезные расплывы,
и облачные тени — тут и там,

где так Христовы старицы красивы

со звездами по синим куполам.
Холмы. Белоберезовые рощи.
Поляны и дубравы пополам.

И соразмерно все, и что-то прочит,

и прошлое с грядущим заодно...

Вот здесь и лечь — нет сладостнее почвы

и натянуть на голову дерно.

90.
Да не сочтется эта речь за наглость:
— Не «Городу и Миру» — ей о ней,
стране моей, сказал я с глазу на глаз

ей-ей же правду... Издали видней.
И ежели я не увижу боле,

как говорится, до скончанья дней

картофельного в мокрых комьях поля,
сарай, платформу в лужах и вокзал —
ну, что ж, пускай. Предпочитаю волю.

Умру зато — свободным. Я сказал.


Ленинград 1977 — Милуоки 1981
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments