dbobyshe (dbobyshe) wrote,
dbobyshe
dbobyshe

Category:

Отзыв Александра Карпенко на трилогию Дмитрия Бобышева "Человекотекст"

http://reading-hall.ru/publication.php?id=12639
Книжная полка Александра Карпенко. Александр Карпенко
reading-hall.ruКнижная полка Александра Карпенко

Дмитрий Бобышев, «Человекотекст».
Калифорния: изд-во Чарльза Шлакса, 2014

Свидетель целой эпохи, один из ее активных участников и творцов, Дмитрий Бобышев написал замечательную книгу воспоминаний. Если бы такого рода книга была не написана, возможно, стоило бы попросить Дмитрия Бобышева взяться за ее сочинение. Жизнь поэта звездной величины достойна самого подробного рассказа. И, может быть, лучше всего — от первого лица. «Жизнь Дмитрия Бобышева, им самим написанная». В своем «Человекотексте» Бобышев достигает предельной степени откровенности — как будто описанные в книге давние и не столь давние события пережиты автором вчера или позавчера. Эта дальнозоркость памяти потрясает! Дети войны — это совершенно особое поколение!
Что бросается в глаза читателю трилогии? Бобышев не делает акцента ни на одной из своих «маленьких жизней», распределяя пространство повествования практически поровну между всем прожитым. А ведь как велик соблазн акцентироваться, скажем, на Ахматовой или на Бродском. Но тогда, наверное, это был бы уже не «человекотекст», это были бы тенденциозные мемуары. Пожалуй, не стоит отодвигать себя в сторону в угоду другим персонажам эпохи. Хронология событий играет стержневую роль в повествовании Дмитрия Бобышева — все строго подчинено календарю и последовательности, даже когда автор неожиданно выныривает в другом времени, чтобы показать эпизод в перспективе. В трилогии Дмитрия Бобышева незнаменитые современники успешно соседствуют с именитыми. Мне кажется, автора больше заботит степень важности этих людей в его судьбе, а также все необычное, нетривиальное и поэтичное, что происходило в его жизни. Все время рассказчик меняет темп повествования: аллегро, анданте, аллегро модерато, адажио и т. д.
Что же такое «человекотекст», вынесенный в заглавие книги Дмитрия Бобышева? Было бы слишком просто назвать книгу, скажем, «Воспоминания». Даже здесь, в заглавии, Дмитрий Бобышев проявляет свойственную ему оригинальность мышления, закладывая глубоко концептуальный подтекст. «Человекотекст» — это высвобождение памяти из напластований времени, это попытка дотянуться до прошлого из далекого настоящего, когда и состав тела, и даже состав сознания мало чем напоминают того человека, которым он был в детстве или в юности. За одну биологическую жизнь человек насыщенно проживает сразу несколько полновесных, полнокровных жизней. Отдельная жизнь — это и детство, и юность, и взросление, и постижение мира через женщину. «Человекотекст» Бобышева — это и воспоминания «постороннего», поскольку в процессе жизни человек сам для себя становится посторонним — по отношению к тому индивидууму, которым он был десять, двадцать лет назад. Это священная война памяти против необратимых изменений внутри и вокруг человека. Может быть, поэтому и возникает такое плотное единение человека и текста. Если хотите, материи и духа. Причем и то, и другое заложено как в человеке, так и в его тексте. Человекотекст — это повесть о текучести человека как реки, как потока сознания: его тела, мыслей, образа жизни. Это путешествие сознания по реке жизни. Текст — это одна из попыток достижения бессмертия. И, безусловно, очень важен в плане понимания идеи человекотекста фрагмент переписки Дмитрия Бобышева с поэтом Станиславом Красовицким, который стал священником. Там ведь, фактически, речь идет о выборе: человек или текст? Человек, обретая благодать, теряет текст. Не столько даже сам текст, сколько его качество. Я рассматриваю беседы с Красовицким как вторую, после озарения 5 марта 1972 года, кульминацию автобиографической трилогии Дмитрия Бобышева. И Бобышев, встав перед странным выбором между человеком и его текстом, чем-то напоминающим гамлетовское «быть или не быть», нейтрализует этот выбор объединением частей в единое целое: и человек, и текст! Человекотекст. Объяв необъятное, вопреки Козьме Пруткову. Это то же самое, как если бы кто-то сказал «да» и «нет» одновременно. Объем бытия. Полнота жизни. Полнокровность творчества. Страшно, когда не остается ни человека, ни текста. Вот как об этом пишет Дмитрий Бобышев: «Открываю одно письмо, другое, третье — и не верю глазам. Четвертое, пятое — все то же самое: бумага пуста, и ни человека, ни текста! Предваряя наваливающийся на меня мистический трепет, я успел ухватиться за объяснение: красные чернила выцветают быстрее, чем память».
Бобышев, вспоминая о своем детстве, достает из шкатулки памяти так много разных подробностей, что не упускает, кажется, ничего. Мы узнаем даже о пубертатных мальчишеских волнениях, впрочем, автор рассказывает об этом в высшей степени целомудренно. Язык повествования богат до чрезвычайности, особенно учитывая то обстоятельство, что длительную часть жизни автор прожил в англоязычной стране. Как хорошо сказано: «Так я и не узнал главного о себе: какая часть меня была предопределена от отца генетически, вне моей воли, и где начинается мера, за которую ответствен я сам». Жизнь человека загадочна даже для него самого. Чем тоньше мир воспоминаний, тем они щедрее для читателя. «Человекотекст» — это вдохновенная высокохудожественная проза, выдающая в Дмитрии Бобышеве большого мастера слова. Воспоминания поданы в такой предметной достоверности, что порой кажется, что это кинофильм, в котором ты тоже непосредственно участвуешь. У Дмитрия Бобышева осталось в сердце много самой преданной любви к своей родине, в широком смысле этого многоемкого слова. Это не только сквозит в строчках, но и просачивается сквозь вереницу самых разных воспоминаний.
Дмитрий Бобышев осуществил в своей трилогии то, о чем мне всегда грезилось как о сверхзадаче для писателя: он создал абсолютный текст, в котором воспоминания — только повод, только шампур, на который нанизаны, может быть, более глубокие вещи — размышления о мире вообще, оценка тех или иных культурных явлений. Можно открыть книгу и попасть на глубинное литературоведение, можно — на теософию, можно — на афоризмы и мысли. То есть «Человекотекст» Дмитрия Бобышева с полным на то правом может стать «своей» книгой в доме интеллигента. Часто говорят о какой-нибудь хорошей, захватывающей книге: «Прочел залпом!» Но разве читать по капельке, по глоточку хуже? Разве Библию (я ни в коем случае не сравниваю!) можно прочесть залпом? Разве это нужно читать залпом? Я бы сравнил книгу Дмитрия Бобышева с многолетним вином, которое хочется пить постепенно, по маленькому глоточку. Может быть, в таком замысле кроется и подвох: а хватит ли у читателя душевных сил и времени, чтобы прочесть эту книгу целиком, от корки до корки? Но я трактую это свойство трилогии Дмитрия Бобышева как достоинство: можно прочесть одну главу и насытиться. И много думать, переваривать прочитанное, чтобы душевно освободиться для дальнейшего чтения. Вот, например, Дмитрий Бобышев пишет о «Докторе Живаго», что это больше, чем книга, это — мировоззрение. «Человекотекст» Бобышева — на мой взгляд, больше, чем мировоззрение. Это — энциклопедия духовных поисков человека, одна из лучших, на мой взгляд, «тотальных» книг, написанных на русском языке. Что касается меня, я читал книгу Дмитрия Бобышева попеременно: то по капельке, то, вдруг вдохновенно разогнавшись, начинал глотать целые главы «залпом». Потому что интерес — он у всех разный. «Во мне, а не в писаниях Монтеня находится все то, что я в них вычитываю», — такое открытие сделал в свое время Паскаль.
Дмитрий Бобышев, как мне кажется, очень целомудрен в своей книге: он не использует свой человекотекст, как это часто бывает, для сведения счетов с современниками, для решения внелитературных задач. Его текст, как явствует из названия, человечен. Я бы даже рискнул сказать: всечеловечен. Что еще поражает в трилогии Дмитрия Бобышева — безграничная свобода в повествовании. Доминанта художественности. На мой взгляд, у обширного повествования Дмитрия Бобышева есть свой тайный кульминационный момент, связанный с мистическим откровением, снизошедшим на автора 5-го марта 1972 года. Вот что пишет об этом сам Дмитрий: «Мысль и в самом деле была необмерной, раскрывающей все сущее, как если бы глаза возобладали зрением на полный круговой обзор, а темный древнегреческий хаос превратился бы в проницаемый радужными лучами космос. Стали видны исходные пределы, отодвинувшиеся далеко назад за границы разума, к кипящему прото-сиянию, ко всеохватному и всеблагому изначалу всего. Ничто отсутствовало, пустоту заполняло Все, бурно творящее Чудеса ради себя же Другого».
У каждого времени — своя Голгофа. Читая о постоянных конфликтах старших поэтов с властью, я порадовался, что имел счастье родиться попозже. Конечно, у моего поколения тоже были свои испытания. Если бесконечно нырять из своего прошлого в будущее (которое уже тоже — прошлое) и обратно, получится жизнь как бесконечность, как палиндром времени. Своего рода бессмертие как бесконечное путешествие.
Человекотекст Бобышева обладает удивительной способностью — действовать и «за пределами авторской воли». И, в заключении, несколько ярких цитат из трилогии Дмитрия Бобышева:
«Следующий порыв налетел, когда я добрался до середины моста, и ударил он градом: острые клювы задолбили по моему темени, по рукам и плечам, по ступням, не закрытым сандалиями, ледяные ядерки запрыгали по скользкой поверхности моста, выбивая брызги из уже близких волн реки».
«…Но скорая в восемнадцати-девятнадцатилетнем возрасте интуиция угадывала еще неслучившееся, несочиненное и ненаписанное, летя впереди наших жизней».
«Аркадий, не говори красиво!» — сказал тургеневский Базаров, заморозив на полщеки лицо русской литературы. Впрочем, Бальмонт, Блок и Белый заговорили было о прекрасном возвышенно, но на них притопнул с Триумфальной площади советский Маяковский, и всем стало стыдно».
«Выдвинулись в литературе те, кто наработал задел, дождался и выстрелил им вовремя, именно в эту пору, обогнав цензуру на повороте».
«Пастернак, как сказывают, говаривал: “Надо гениальничать!” Что он имел в виду? А вот что: каждый раз прыгать выше головы, держать гениальность как рабочую гипотезу впереди следующей ненаписанной вещи. Только тогда она и получится настоящей».
«Принцип отдыха рифм». Он заключается в том, что сложные и необычные рифмы должны чередоваться с банальными, потому что слух отдыхает, покоясь на обыкновенном». (Ахмадулина.)
«Я думаю, трудно быть собой — каждому, поскольку, пока жив, не знаешь, кто ты есть в окончательном смысле».
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments